сегодня: 22/01/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 14/10/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Создан для блаженства (под редакцией Льва Пирогова)

Багама-мама

Лев Пирогов (14/10/05)

Был у нас такой мальчик – Пыкич его все звали, а самые сильные и смелые, кто не боялся, – Шакал. Он дикий был – морда обветренная, волосы выцветшие, глазки маленькие, нос картошкой – никакой интеллигентности ни в одном поколении. Фамилия его была Смыков – поэтому ударение на «ы» – Пыкич.

В школе Пыкич был редким гостем – по полгода проводил в бегах, потом его ловили и возвращали, а потом Пыкич опять уходил. Место, где его обычно ловили, называлось загадочно и страшно – кошары.

Кошары – это что-то связанное с овцами, а в отсутствие овец – с навозом и овечьими паразитами. Ещё там, на кошарах, живут суровые дядьки с тёмными копчёными лицами – чабаны. Чабанов не волновало, что учебный год, а у них тут ребёнок. Говорят, Пыкич даже помогал им. Ногти у чабанов толстые, жёлтые, как копыта. Они курят не болгарские сигареты с фильтром, а всякую дрянь. Пыкич тоже курил всякую дрянь, он начал курить раньше всех в классе.

Пыкичу нравилось на кошарах, нравились овцы, а в школе ему не нравилось. Нам тоже не нравилось в школе, но, в отличие от нас, он мог выбирать, потому что видел другую жизнь. А мы другой жизни не видели.

Когда чабаны уводили отары в степь, Пыкича с собой не брали – там он им был обузой. А на кошарах в это время поселялись бродяги. Пыкич и с бродягами уживался. Воровал картошку на огородах, ловил рыбу, потом жарил и пёк в золе. Наверное, ему было хорошо там, как Гекльберри Финну.

В школе с Пыкичем не дружили – слишком другой был. Мало того, что выглядел, как неандерталец, так ещё и характер нелюдимый, шакалий. Легко мог избить, многие его за это боялись, а кто не боялся – тех он не трогал, потому что боялся сам. Зато если дрался, то насмерть. Бил, чтобы убить. В общем, с ним не дружили. А он не навязывался. Хотя… Кто знает, что там в душе неандертальской творилось.

Ну вот, а ещё был у нас в классе мальчик Олег Митяев. Его правда так звали – Олег Митяев. Он был маленький, похожий на обезьянку, вертлявый и очень смышлёный. Вечно что-нибудь мастерил и придумывал. У них дома был телефон, потому что его отец работал на серьёзном заводе, так он сам трубку параллельную сделал – в одной комнате телефон, а в другой трубка параллельная – берёшь и всё слышно.

Дети в тринадцать лет стараются побольше дружить – пробуют, знакомятся, перебирают варианты. Я, например, целых три дня дружил с мальчиком по кличке Хорёк, который умел крутить на качелях «солнышко». Он был Хорёк, потому что Харченко, но и пахло от него так, будто он только что пукнул. Думаете легко было?

В общем, никто особо не удивился, когда однажды, во время очередного недолгого водворения Пыкича в школу, его заметили с Олегом Митяевым. Хотя, конечно, странная пара. Митяев приличный мальчик, хорошо учится, а у Смыкова даже галстука пионерского нет – отщепенец.

Однако вот идут домой из школы они. Смыков с выражением тупой сосредоточенности на лице слушает заискивающий оживлённый щебет:

– Пыкич, Пыкич, а эту слышал – багама… багама-мама… А, Пыкич?

Нет, не слышал Пыкич «багама-мама» – он в это время овец стриг, чифирь в консервной банке варил.

– Ты что? Это же бони эм! А абэла-кукарэла? Там негр такой…

Пыкичу стыдно уже башкой мотать, но и по глазам видно – никакой абэлы-кукарэлы, никакой аббы, никакого бони эм он не слышал. И вообще – не интересно это ему.

Митяев ошарашен, но не сдаётся:

– Я тебе поставлю сейчас! Хочешь, Пыкич? Приколешься…

В гости, значит, к нему идут.

Сам-то Митяев жизни своей не мыслил без «записей». Приходишь из школы, родителей дома нет, на кухне горбушку чернухи – чик, посолишь, и – с ногами, с «Всадником без головы», с хлебными крошками – на кровать. А там рядом магнитофон. Врубаем…

– Free, I'm Ma Baker, put your hands near, give me your money!..

Цокающее вступление лихорадит кровь, ударяет в голову. Именно под такую музыку надо читать «Всадника»! Будто бы мустанги скачут по прерии…

– Don't anybody move – your money or your life!

А у Смыкова ничего этого не было.

Ни магнитофона, ни записей, ни отца, который мог бы всё это купить. Или принести с работы. У него были грязные, покрытые цыпками кулаки, таинственные бродяжьи повадки и перешитая из отцовской рубаха – ветхая, но чистая, пронзительно вопиющая о несчастной материнской любви…

Да, если бы не мамашка – видали б вы здесь его! Мамашка в больничке – ноет. Денег дала – хавки чтобы купил. Ну он затарился тушёнкой и блоком «Шипки», только это нельзя хавать, это с мужиками им на потом. В подвале заныкал. Ещё взял чаю побольше, пачку соли, крючки, спички. Хотел ножик складной себе, но не хватило. А херово без ножика. И, главное, на керосинку новую не хватило – а тоже надо, мужики говорили.

Если бы не мамашка – давно б ушёл. С мужиками интересно, там по-настоящему, не то что с этими чиканутыми. Кукарэла, бля… Но перегужеваться надо. Хавки-то дома нет.

– Пыкич, Пыкич, глянь! Знаешь, что такое? Перископ! Знаешь?.. Я по чертежам сделал!

– На хера?

– Вот глянь сюда! Там внутри зеркальца…

– Ну и чё?

– Не, ну прикольно ж… Пыкич, а к контрольной будем готовиться? Не боись, я порешаю, я ты скатаешь! Пыкич, а ты «Капитан Сорви-голова» читал?

Смыков вида не подаёт, а самому интересно всё-таки. Никогда он в такой богатой квартире не был. Херовины всякие… не хило видать живут.

– Слышь, а там чё?

– Там родителей комната! Пойдём покажу!

Тю, блин... Сколько книжек. На хера им столько? Картинки какие-то на стенах – фуфло… сервант с посудой… а вон два ящичка выдвижных. Чё, телик цветной у вас? Не, на хер. Чё там смотреть…

Однако возле замечательной модели настоящего старинного парусника даже Пыкич не сдержался, задумался.

– Слышь, а чё если в воду – потонет?

– Нет, тут же киль, гляди! Батя, правда, не разрешает...

– Чё, пахан сам делал?

– Нет, это подарили ему… Тут всё в масштабе! Рассчитано…

Пыкич незаметно тронул пальцем маленькую блестящую пушечку. Приклеена, не сдвигается.

– А ты настоящие видел? Ну это… на морях, там.

– Нет, ты что, сейчас уже нет таких!

Но тут Пыкич проявил неожиданную твёрдость:

– Херня, должны быть. Слышь, а чё если в ванну?.. Полотенцем обтереть – пахан не заметит. Чё – ссышь?

Олег мнётся. Хочется угодить другу, развить успех, но и запреты семейные... Всё-таки фрегат – это почти как телевизор в ванной топить…

Смыков ещё раз с сожалением потрогал пушечки – ни одна не поддаётся. Провёл пальцем по крошечным балясинкам на корме. Дзынькнул нитяным канатиком – хорошо натянут, подёргал за ванты… херово! Не залезешь по такой – болтается, как сопля. А если на самом деле? «Не бывает»… Игрушечник.

– Ладно, короче. Ты это, слышь… похавать есть чё?

Митяев рад отвлечься от опасного для дружбы фрегата:

– Конечно, Пыкич! Я щас!

Убежал на кухню, в холодильник полез. Громыхает кастрюлей. Притих… шухер? Нет, спичкой чиркает, газ зажёг. Ещё что-то… наверное, пакетом хлебным шуршит. Не скрипи, сука. Никак… Заперто, что ль? Давай, давай… Вот.

– Пыкич, котлеты! Тебе греть? Пыкич?.. Ой… а что ты уже с портфелем?

– А ну-к покажь. На хера вам столько?

– Мать на неделю готовит… Пыкич, ты что, уходишь?!

– Обожди. Слышь, это… Давай я лучше с собой возьму. Пополам – понял? Вам и мне. У меня – понял? – мамашка в больнице. Хавки нету, короче.

– Ой, Пы-ыкич… Что, в натуре? Конечно… Глянь, нормально? Я в пакет положу…

– Да похер. Ты это – понял? – позырь, крупа, может, какая есть, макароны.

– Конечно! Сейчас! Вот, глянь, рис, гречка… Только мало… А картошки не надо? Картошки много!

– Не, на хер. Мука есть? Во, ништяк.

– А сахар не нужен, Пыкич? Пыкич, а зачем мука? Ты что, печь умеешь? А чем мама болеет?

Тебя не ебёт… Всё, я погнал. Давай, короче.

– Так рано? А завтра после школы?

Но Смыков уже гремел вниз по лестнице, прижимая к себе набитый, не застёгивающийся портфель.

– Давай завтра опять! Слышишь, Пыкич? Мы же записи не послушали…

Назавтра Смыков не появился. «У него мать болеет!» – вякнул было Олег Митяев на перекличке, но классная только рукой махнула. Что толку – мать не мать… Отщепенец, понятно же. Хоть бы уж скорей в интернат забирали – дождутся ведь, что прибьёт или ограбит кого! А виновата будет она… Нервов никаких нет!

Пыкич вышел в ночь и утром был уже далеко. В двух перевязанных верёвкой наволочках, туго набитых припасами, лежали два шерстяных одеяла, котелок и солидный складной нож. Мужикам на керосинку пятифан нёс, а то и так до хера тащить. Или пускай пропьют. Похер – попрощается и уйдёт. Повяжут на кошарах, а ему назад ходу нет.

Из взятых вчера в серванте у Митяевых денег осталось ещё шестьдесят рублей. Часть заныкал в ботинки, часть за подкладку и под спичками в коробке отдельно заложил чирик. Ещё пришлось до хера в серванте оставить, чтоб не сразу заметили.

– What’s the matter with men today? Six beautiful roses and nobody to pluck them… It’s a crying shame!

К полудню Пыкич дошёл до дачек, что за Немецким мостом. Дальше, за высоткой, кошары. Осмотрелся из леса – никого. Сиганул на ближнюю дачку, нахавался редиски, чесноку, прилёг отдохнуть. Закурил «Шипку».

Больше он дураком не будет, больше нельзя ему. Давно всё продумано. Будет осторожно идти – может, даже и ночью. Останавливаться на днёвки, рыбу ловить. Через месяц-полтора дойдёт до гор, а там уже далеко, можно не ныкаться. Да и не от кого. А в горах тоже рыба есть – мужики рассказывали. Форель. На пчелу берут. Потом, гнёзда птичьи… грибы. Как идти он знал – на самые высокие горы всё время держишь, лишь бы прямо, вдоль рек не сворачивать, реки – вброд. Через самые высокие перейдёшь – и дальше, а там всё. Там – море.

И так хорошо стало от этой мысли, что не вытерпел, ещё одну закурил.

Пыкич не видел моря, но был твёрдо уверен – там у него начнётся другая, настоящая жизнь. К рыбакам пойдёт, будут сетью ловить. Всякие острова… это…

Пыкич не знал, что пальмы называются пальмами, но почему-то хорошо представлял их себе. Такие… зелёные, как лопухи… или нет, посветлее… как картошка, если в ней на земле лежишь и вверх смотришь на листья. И солнце светит сквозь них.

* * *

Осенью нам сказали, что за бродяжничество и неоднократное воровство Смыков помещён в колонию для несовершеннолетних. Что это позор для класса, и на совете дружины будут разбирать пионерскую работу в нашем отряде. Чтобы мы имели в виду и делали выводы. А какие выводы?

Может, и не поймали – так, брехали в воспитательных целях. Никто ведь его с тех пор больше не видел. Даже и после школы.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.