сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/06/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Бумеранг не вернется №6: Что вверху, то и внизу

/Ричард Фаринья «Если очень долго падать, можно выбраться наверх», М.: Эксмо, 2003/

Евгений Иz (11/06/04)

Книгу человека, которому был посвящен главный роман второй половины ХХ века — «Радуга гравитации» Томаса Пинчона — необходимо прочитать. Хотя бы для того, чтобы узнать автора, неведомого широким просторам наших читателей, или чтобы понять, с кем дружил «таинственный затворник» Пинчон.

Фаринья — фолк-звезда 60-х, друг Пинчона, муж младшей сестры Джоан Баэз, приятель-соперник Боба Дилана, студент литературного отделения Корнелльского университета, в котором тогда преподавал уже «залолитившийся» Набоков. Влияние Дилана Томаса и Э. Хэмингуэя. Родители — кубинец и ирландка. Короче говоря, «взрывные 60-е». Фаринья занимает промежуточную позицию между «разбитым» и «цветочным» поколениями. О том же периоде и его единственный роман, вышедший в 1966г, и спустя два дня после выхода книги Фаринья разбился на мотоцикле.

Суть романа «Если очень долго падать, можно выбраться наверх» — в перипетиях человека посреди чокнутого мира, в котором давно невозможно достичь золотой середины, а верх и низ слишком релятивны, чтобы говорить о них всерьез. Действие охватывает собой 1958 год. Главный герой (многие критики считали его антигероем, но это абсолютно не имеет никакого значения) — грек Гноссос Паппадопулис — после путешествий по Америке и охоты за тайными и явными знаниями возвращается в родной университетский городок (прообраз Корнелля) — Афины. Гноссос — тертый бродяга, авантюрист, любитель гашиша и опийной настойки, вина и мескалина, женщин и тусовок. Всего этого было у него предостаточно, он видел смерть вблизи, он охотился на волков, прошел сквозь галлюцинаторные места — и вот одиссея должна завершиться, он возвращается домой, бессознательно стремясь к более ровной и осмысленной жизни. Так сказать, к корням.

Но дома, ясное дело, точно так же «не все дома», как и во внешнем мире. Засилье проклятой поп-культуры, политическая нестабильность и теневые интриги — все то, что занимало писателей «корнелльского направления», в т.ч. и Пинчона. К тому же, еще не иссякла в старом рюкзачке заветная настойка, с собой есть семена хорошей мексиканской дури, но главное — Гноссос мистифицирует себя на полном и глубочайшем серьёзе. Он не просто американец греческих кровей, он — Монтесума, он же — Винни-Пух, также Пластикмэн, Дракула и Святой Дух. Он видит вокруг себя знаки. Да, взрывные 60-е близко. Ядерные грибы, псилоцибиновые фобии и тень Танатоса. А еще этот молодой человек с греческой фамилией — Хранитель Огня, обладатель Иммунитета и в общем-то даже Прометей, учитывая состояние его печени.

Помимо метафоры возвращения домой, в романе Фариньи есть ключевой образ, связанный с научно-популярной теорией Большого Взрыва и расширяющейся вселенной: каждое отдельное дерьмо в такой вселенной в конце концов умирает и исчезает, но вся дерьмовая система в целом остается стабильной и неизменной. Так и происходит в романе — в лучших «корнелльско-прозаических» традициях: стоит герою ненадолго отвернуться от фронтальной реальности, отлучиться на день-другой, и вот уже реальность почти невозможно узнать. Она изменилась в худшую сторону, исказилась, в ней творится бардак и бедлам. Но при этом ощущение такое, что глобально, в мире — ничего не поменялось, что современность всегда такой вот сумасшедше-невменяемой и была… Фаринья строит повествование именно на этих импульсах, нашпиговывая свой текст обильной информацией, изобильной ономастикой, и обрамляя все это мастерски организованным абсурдом. Абсурд в романе перевешивает паранойю. Нестабильность героя порождает непредсказуемость сюжета. Так и происходит: падение продолжается, Гноссос летит все ниже и ниже, а в общем как бы ничего не происходит. Ни катарсиса не жди, ни полной и окончательной эпифании. Только микрокатарсисы и микроэпифании на фоне сползающего ледника нонсенса и кратких лавин оккультных депрессий. В итоге внутри Возвращения домой оказывается еще одно Бегство-Путешествие (аж на предмятежную Кубу) и посещение чего-то уж больно похожего на «сердце тьмы». В русской литературе настолько мятежных героев в столь абсурдном мире я и не припомню.

Тем не менее, роман читать интересно и даже познавательно. То, что творилось у Фариньи в голове все четыре года, пока он готовил свой дебютный роман — весьма похоже на какую-то реально существовавшую реальность. В сравнении с Пинчоном («Лот 49» или «V») Фаринья выглядит несколько более наивным и нарочитым, но сравнение с Пинчоном уже само по себе как бы круто. О том же, что на самом деле человечество должно было почерпнуть из романа «Если очень долго падать, можно выбраться наверх» — теперь можно только гадать. Ибо прагматизм и цинизм может только гадать о подлинном содержании мистицизма. И еще: если подниматься куда-нибудь «наверх», то разве не обязательно оттуда когда-нибудь «сорвешься»? По крайней мере, в нашей взрывной вселенной происходит именно так.


«Домой в Афину, где Пенелопа корчится в возвышающей страсти измены, где Телемах уже нацелился, чтобы ударить ненавистного отца в пах ногой, где старый терпеливый Аргус трусит навстречу усталому хозяину, готовый вонзить клыки в его сведенную судорогой ногу и залить ее пеной смертельного гидрофобного ужаса».


«— Что-нибудь вообще происходит, Фицгор?
— В каком смысле?
— В смысле дряни.
В ответ — шепот, рыжая голова по-черепашьи спряталась в капюшон, глаза забегали вверх-вниз по переполненному проспекту, окнам и дверям, где в каждом — яйцеклетка судьбы, дожидающаяся оплодотворения:
— Ты имеешь в виду наркотики?
— Что там насчет Овуса, он точно не закосил?
— Нет. Ни разу с тех пор, как ты уехал. И говори потише, я хочу получить диплом.
— Еще бы. А что сейчас в “Черных лосях”, как Толстый Фред?
— Белые туда не ходят — никто.
— Посмотрим. Я привез с собой парегорик — так, на всякий случай. У кого-нибудь есть вентилятор?
— Святой Дух, Папс, ты просто поцелуй смерти.
— Это не я, а Танатос, но тоже грек, между прочим.
А вокруг — прекрасные девы скупают лакомства в Кавернвилле. Поколение, отлитое по единому образцу, Великий Белый Модельер возлежит, усмехаясь, на своей роскошной постели, пока застывает жидкость».



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я