сегодня: 17/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 15/04/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Генезипы, Тикондероги, Афаназоли и Коцмолухи

/Станислав Игнаций Виткевич, «Ненасытимость», М.: «Вахазар», «Рипол Классик», 2004/

Евгений Иz (15/04/04)

Станислав Виткевич

Фигура первого поколения польского авангарда. Не похожий ни на кого, существовавший в пику всем. Удивительный, ужасающий, изощренный, избыточный, гениальный, гротескный, сокрушительный и трагический Виткевич. Его наследие достойно внимания и прочтения — мне кажется, всегда, в любое время. Его провокации и прозрения, далекие от разжеванной простоты и культурной ангажированности, находятся над актуальностью, работают с психическими пластами огромных протяженностей.

Местечковая польская литкритика начала века пыталась исполнительно побивать все его произведения жалкими хлыстиками зависти, возмущения и окостеневшей вменяемости. Виткевича награждали титулами гениально недоразвитого писателя и бредового дилетанта. О нем распространялись самые нелепые и идиотские слухи. Почти все связи с многочисленными друзьями были в конце концов разорваны. Его ум, острый язык, вкус к эксперименту, независимость и эксцентричность ставили его в обособленное положение в культурном и социальном контексте. Его обостренное ощущение растущего алогизма и абсурда в обществе, все конфликты и распри вокруг его творчества, его личные и окружающие исторические обстоятельства привели к конечной и сознательной точке — самоубийству (осенью 1939 г., в глухой деревушке Большие Озера, затерянной в лесах под Ровно).

Уже значительно позже его имя «дореабилитировали»: 1985 год был объявлен «Юнеско» «годом Виткевича», в еще сохранявшем целостность Советском Союзе издательством «Иностранная литература» была выпущена в свет книга его пьес «Сапожники», появились полноценные и солидные альбомы его живописи и графики. Тем не менее, сегодня у нас о Виткации (псевдоним Виткевича) знают лишь те, кто сильно хотел о нем узнать. И издательство «Вахазар» (Дюбал Вахазар — амбивалентный тиран из одноименной пьесы Виткация) в серии «Коллекция польской литературы» публикует основные ранее не переводившиеся пьесы и романы «недоразвитого гения»: «Дюбал Вахазар и другие неэвклидовы драмы», «Метафизика двуглавого теленка...», «Безымянное деянье...», «Наркотики», «Единственный выход». И вот еще — «Ненасытимость».

Массивный, на шестьсот с лишним страниц роман в двух частях, оправдывая свое название, является идейной и художественной манифестацией Ненасытимости человеческой природы. Ненасытимости экзистенциальной, психологической, плотской, тотальной. В этой антиутопии, которая оборачивается романом взросления-воспитания, а по форме больше напоминает исключительно изощренное эссе или памфлет-мутант, стиль Виткевича сияет всеми своими наиболее «отъявленными» гранями. Если после первых тридцати-сорока страниц читающему станет дискомфортно, скучно, омерзительно, непонятно или тупо, то этот писатель — не для него. Если же манера, скрыто присутствующие авторские мотивы, неповторимая форма «заинтересованного дистанцирования» и не ведающая границ язвительная и фантастическая свобода Виткевича зацепят — роман будет читаться с полным букетом эксклюзивных ощущений. Да, при желании в этой необычной прозе можно увидеть гениальную графоманию или дилетантствующий авангардизм, или (как о нем писали в далеких и глупых 20-х годах) «бредни лунатика в последней стадии прогрессивного паралича». Сам автор трезво и взвешенно рекомендовал свой роман в первую очередь шизоидам, которые воспримут описанную в «Ненасытимости» реальность как саму собой разумеющуюся. Прочим же — непосвященным, случайным — прочтение рекомендовано лишь «после большой дозы мескалина». Но это тоже — одна из сторон виткевичской язвительной реакции на враждебное окружение далеких и неблизких 20-х годов. Роман посвящен Тадеушу Мицинскому — редкому авторитету и другу из современников, для которого столь важна была тема безумия.

На самом деле, если вы восприняли роман без негативных эмоций и просто влились в этот оригинальнейший поток событий и рассуждений — вас ждет подлинный образец экспрессионистской прозы, какой сегодня и не сыскать. Никакой непереводимой зауми здесь нет, и даже обширнейшие периоды авторских размышлений о несусветно метафизических процессах крайне продуманны, трезвы и пропорционально сдобрены как неподдельным драматизмом, так и убийственной иронией-издевкой. «Чтобы непосредственно выразить метафизическую странность бытия, надо бредить» — писал Виткевич. И это тоже определенная защитная поза, поскольку данный «бред» даст фору большинству конвенционально-рассудочных соврменных авторов. Вообще, вся «Ненасытимость» преимущественно состоит из авторских отступлений, комментариев и пространных рассуждений; эти отступления и есть основная ткань романа, облекающая авторской неутомимой трактовкой все спорадически появляющиеся чисто сюжетные фрагменты. В порыве «перекомментирования» всплывающих в романе событий Виткевич нагромождает скобки в скобках в скобках. Выглядит это несколько диковато (брутально («против шерсти»)), но, привыкнув к такому методу, понимаешь, что он лишь необычен, но абсолютно естественен для этого «лунатика». Экспрессионизм «Ненасытимости» имеет в себе гораздо больше раблезианских «колыханий», нежели «декадентской гнили». А Виткаций не занят исключительно «наподдаванием» нонсенса и гротеска и высмеиванием морально-идеологических чучел Польши и мирового сообщества. В этом романе-мутанте видно писательское беспокойство и неравнодушие по поводу растущей унификации и деформации общества, видна жажда настоящего и подлинного, видна спокойная искренность. Деградация человеческого, всеобщая однотипность и обмельчание — вот темы, особенно болезненно близкие автору «Ненасытимости».

Что касается сюжета — о нем не хотелось бы говорить вообще. То есть, я решительно рекомендую эту книгу не в качестве «сюжетной худ. литературы», но в ранге экспрессионистского произведения, в котором трансформация философских и эстетических идей занимает главное место, а глубокий психологизм (местами сверх-экзальтированный и циклически-замкнутый) создает особую, неповторимую текстовую реальность. Сам Виткевич писал о романной форме следующее: «Роман в своей независимости от законов композиции может быть всем: от непсихологических похождений, представленных извне, до произведения, граничащего с философским либо общественным трактатом... Убеждение, будто роман обязательно должен ограничиться изображением замкнутого отрезка жизни, когда автор с шорами на глазах, словно пугливая лошадь, избегает всех действительных и даже мнимых отклонений от темы, кажется мне неверным — за исключнием графоманского вздора, оправданны даже величайшие отступления от темы». Что и представлено с успехом в «Ненасытимости».

Если все-таки необходимо сказать что-то о сюжете этой антиутопии, то лучше сделать это кратко — т.е. соразмерно сюжетным «прямым» событиям романа. Описан конец ХХ века (из конца 20-х годов), Польша — последний оплот капитализма и демократии, весь прочий мир во власти большевистской экспансии. Мировая революция, включая Африку и Южную Америку, шагнула по планете. В России красную власть, однако, свергла белогвардейская контра, вернувшая в Москву монарха. В Европе и Северной Америке — экзотический фашизм «фордовского типа». Реванш берет красный Китай. Желтые коммунисты покорили всю азию и покоряют Россию. Действуют при помощи армии, а, дойдя до Европы, при помощи синкретического учения Мурти Бинга, а еще при помощи мощного наркотика — «Давамеск Б2». («Панмонголистская» концепция вполне сродни соловьевской и «Петербурго»-Белой). Польша, всеми правдами и вымыслами сохранявшая буферный нейтралитет между Востоком и Западом, ожидает передвижную «китайскую стену» у своих рубежей. На деле все государство польское прогнило, включая пролетариат, средний класс, аристократию и прочих. Только военный вождь Коцмолухович (такой бы понравился писателю Павичу) — реальная величина, удерживающая страну от паники и развала. В такой ситуации восемнадцатилетний герой Генезип Капен де Вахаз (почти все имена в романе — кочевники из ранних проз и пьес Виткация), провинциальный аристократ, не получивший наследства, оканчивает школьную учебу и, как говорится, стремительно взрослеет в чудовищно пошлой и путаной взрослой жизни. Первая часть книги называется «Пробуждение». Коварная стареющая русская княгиня-эмигрантка Ирина Всеволодовна ди Тикондерога своими демоническими чарами пробуждает в герое сексуальность, временно подавив пробуждения иных важных реакций становящейся психики. Происходит много интрапсихических описаний, много салонных разглагольствований и еще больше жестких авторских вторжений в текст. Вторая часть романа названа «Безумие». Герой попадает в офицерское училище в столице, впереди — путь к званию адъютанта при самом Коцмолуховиче, попутно вокруг гниет столичная жизнь, искусство мертво, общество полумертво; впереди также таятся ужасающие помрачения, ловушки судьбы, тайфуны похоти, убийства и окончательное съезжание в деградацию личности, аккурат к вторжению вежливых и кровожадно-гуманных китаёз. Финал мрачен и чудовищен. События логично, хотя и мистически, вырастают одно из другого, и конец истории заложен чуть ли не в первых абзацах начала романа. Падение, деградация, помрачение, угасание. Личный апокалипсис на фоне общего краха цивилизации. Смешение желтой и арийской рас в однородную массу. Большая метафизическая паранойя.

В романе китайцев всего-то 400 миллионов. В романе есть колоритные (как и всегда у Виткевича) персонажи, вроде композитора Путрицида Тенгера, логика Афаназоля Бенца, писателя (автор явно дарит ему свои коронные сентенции) Стурфана Абноля. В романе мир развивается не так, как он развивался согласно новейшей истории; возможно, не могли быть учтены в далеких мерзких 20-х годах научные (отраслевые) открытия и технические усовршенствования послевоенного периода, а также особая роль в мировом распределении политических сил Великобритании и США; зато теоретическая научная и философская мысль конца 20-х начала 30-х гг. и общегуманитарный «фон» не претерпели радикальных изменений — что позволяет читать роман «Ненасытимость» как практически свежую вещь.

В романе очень много эротики, и сексуальные зоны психики героя охватывают огромадные пространства. Чего там только не творится! У Виткевича обнаруживается крепкая мизогиния, но, что еще существеннее — подозрительное, даже отрицательное отношение к биологическим импульсам размножения, к похоти и сексу. Кажется, что он убежден в разнонаправленности сексуального вектора и вектора внутреннего развития, когнитивного расширения личности.

В романе много наркотических тем (включая эстетику кокаина, гашиша, мескалина), что, помимо прочего, характеризует эстетику эпохи и кругозор/инструментарий деятелей тогдашнего искусства.

В романе первую часть переводил В.Хорев (очень хорошо). Вторую часть переводил редактор издательства А.Базилевский (просто замечательно). «Безумие» отличается от «Пробуждения» большей словесной живостью и игрой, присутствием ненормативной лексики и смешных и рискованных оборотов речи (Базилевский защитил по Виткевичу диссертацию). В романе, помимо всего указанного, есть отличный литературный слог.

В романе, как и в прочих творениях Виткевича, много русскости. Будущий писатель в 1915 году был офицером лейб-гвардии Павловского полка, и именно в Петербурге, в классической русской культуре он впервые ощутил себя художником (всего за год до этого, путешествуя по Цейлону, он мучительно сожалел о том, что ему никогда не быть художником). По философской интенсивности и смысловой напряженности его прозу можно считать русской.

Что еще добавить о любимом писателе Виткации? Больше ничего и не нужно добавлять, кроме того, что таких сейчас не делают.


«За каждым пригорком, за каждой купой деревьев, из-за которых высовывались гонимые весенним ветром уже почти летние облака, открывалась, казалось, новая неизвестная страна, в которой наконец-то осуществится неназванная мечта: осуществится и застынет в неподвижном совершенстве. Этот щенок не понимал, что жизнь вообще неосуществима, что придет (успеет ли прийти до смерти?) время, когда за этими пригорками будут угадываться только следующие пригорки и равнины, а за ними только сферическая тоска пожизненного заключения на маленьком земном шаре, затерянном в безмерных пустынях пространственного и метафизического абсурда, когда эти пригорки (черт, привязались эти пригорки! — но что может быть пленительней пригорка?) перестанут возникать на экране бесконечности и станут лишь символом ограниченности и конца».


P.S. И все же напоследок можно добавить высказывание покойного польского театрального гения Ежи Гротовского, говорившего, что в своем кабинете он бы повесил портреты всего четырех «мучеников театра»: Мейерхольда, Станиславского, Арто и Виткевича.



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я