сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 26/08/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Рыбное №36. Смерть скриптора. Ирония, народность и анонимность

Лев Пирогов (26/08/03)

Вот, пришла охота уточнить некоторые высказанные чуть раньше мысли. Пишет мне один мой знакомый друг, молодой благополучный москвич из Воркуты... Пишет, собственно говоря, он не мне, но настолько путано и велеречиво, что я позволю себе отредактировать (в пределах стилистической правки) его чрезвычайно ценную для меня мысль. Итак, он пишет:

Ирония, как принято считать, спасет — или точнее — должна спасать «современное искусство». О роли иронии в ХХ веке писали много. Последовательнее всех Бахтин, радикальнее, как ни странно, Томас Манн — у него в дневниках есть мысль, что без иронии невозможен современный роман вообще!

Ирония, блин... Ну хорошо. Она, действительно, несколько «заглушает стыд» от процесса (а процесс этот, видит Бог, постыден),— ирония вносит в «текст» новые нюансы, быть может, добавляет что-то, НО!.. Сколько же она, эта ирония, твою мать, натворила в нашей современной художественной литературе бед! Как Гайдар обвалил советскую (ну не русскую же писать?) экономику — так ирония обвалила русскую (ну, не советскую же?) литературу. А каких грандиозных успехов мы добивались! Теперь — ирония над иронией над иронией. Из замкнутого круга выхода нет.

Здесь я мог бы написать о «новой искренности», «новой исповедальности» или новой что-там-еще-придумать-не-знаю. Все это ерунда. Точнее — очень даже умные мысли, но здесь от самого «приема» ничего не зависит. Ибо посмеяться (поиронировать) можно над чем угодно — и над исповедальностью — хоть новой, хоть старой. Т. е. «прием» действительно не работает — здесь нужен, что называется, масштаб личности. Девелопер «новой исповедальности» должен быть действительно монстр, монстрище — чтобы противостоять весьма средней руки «иронисту».

В общем, постараюсь дальше тезисно, надоело уже писать. Суть проста — отказываться надо от имен. Смешно звучит? Невероятно? Издавать книги — повести, романы, стишата, пьесы — в общем, оставить «процесс» таким, каков он есть. Но на титульном листе — только название произведения. Кто автор? Автор есть. Но он — неизвестен. Точнее говоря — автор-то себя знает прекрасно, но остальные остаются в неведении. Т.е. возвращаемся туда, откуда все начиналось — в летописи, которые были поначалу совершенно безымянны, а потом — когда амбиций стало побольше — стали появляться краткие «руку приложил монах Нестор» или «писано монахом Иеронимом». Потому что вектор был иной, направленность — не для людей писалось, а — догадайтесь с первого раза, для кого...


***

Мысль, высказанная выше человеком Денисом Савельевым, имеет и прикладное значение. Я не понимаю, например, как можно принимать на литературный конкурс (премию etc.) подписанные произведения. Это действительно превращает состязание произведений в состязание амбиций — отношение к личности автора неизбежно заслоняет отношение к его «тексту», будь ты хоть трижды «профессионален» и свят!.. И вообще — главным требованием постинтеллектуальности является анонимность. Вернее, не анонимность, но незначительность «источника текста».

Вот мы уже нажрались «плюрализма» с «постмодернизмом» и прочими релятивизмами, вот мы уже ищем основания для новых нравственных, духовных и политических иерархий, и вот появляется (во всяком случае, мне так кажется) извлеченное с пыльной антресоли понятие «народности литературы». В первую очередь оно связывается с традицией «народников-деревенщиков»: с Астафьевым, Беловым, Екимовым, Можаевым, Распутиным, Шукшиным... Но тем самым вопрос о «народности» возвращается к исходному состоянию, когда критики и писатели ломали голову — является ли необходимым условием «народности» присутствие в произведении лаптей, онучей и кваса. Важно понять (а точнее, вспомнить): «народная литература» — это метафора с изменяющимся в зависимости от контекста смыслом. В строгом смысле никакой «народной литературы» не существует. Понятие «народности» нельзя рассматривать вне контекста его употребления. Оно всегда было спекулятивным, идеологически нагруженным. Возникнув в среде немецких романтиков в XVIII веке, оно было дубиной, которую романтики обрушивали на классицистов. Белинский использовал «народность» уже против романтиков. В советские интернациональные времена понятие «народность» служило для прикрытия «партийности»...

Все дело в том, что понятие народной культуры входит в оппозицию «народная — официальная». Народная культура — это культура Традиции. А литература как часть официальной культуры возникает там, где Традиция прекращается — на ее месте, вместо нее. Литература возникает вместе с фигурой автора — интеллектуального собственника, отвечающего за аутентичность текста, то есть за его тождество определенному смыслу. Роль автора как ответственного за сохранение аутентичности (и шире — за сохранение информации как таковой) с особенной наглядностью проявляется на стыке собственно «литературных» и традиционных жанров. Таким стыком является, в частности, городской фольклор. Существует несколько десятков вариантов записи гениальных песен «Мурка» или «Гоп со смыком». Варианты эти иногда различаются разительно. В таких случаях приходится указывать — «в исполнении Бориса Рубашкина», «в исполнении Леонида Утесова», «в исполнении Алеши Димитриевича» etc.

Когда автора как культурно-исторического института не существовало, средством сохранения текста была Традиция. Допустим, традиция устного пересказа или анонимного переписывания. Но тогда и никакой литературы не было. Как мы уже говорили, Библия — это не литература.

Кроме того в литературную эпоху на первое место вышла задача не сохранения, а изменения текста (Шекспир, например, только тем и занимался, что переписывал различные источники). Автор стал генератором нового — «развитие», а не «сохранение» стало главной ценностью. Однако в эпоху постмодернизма, когда задача погони за новизной ослабла, и напротив, из-за огромного количества написанного актуализировалась задача сохранения всего этого немыслимого багажа, опять возникло ощущение невозможности интеллектуальной собственности на слово. Появился девиз «Все слова уже кем-то сказаны», возникло понятие «гипертекста» — некоторое подобие Традиции, в которой опять неизбежно растворяется автор. Как говорил Бродский, не язык — инструмент поэта, а, напротив, поэт есть средство языка к продолжению своего существования. Как видим, цикл близок к своему завершению. То что придет вслед за постмодернизмом, я и пытаюсь называть «постинтеллектуализмом».

Актуальность темы искусства — это топливо, которым питается его прогресс, но сама идея прогресса в искусстве сегодня неактуальна. Сегодня речь идет о попытке возвращения к корням, в том числе — к национальным. В этом смысле, наверное, можно признать «народными» писателей-деревенщиков. Конечно, Шукшин ближе к земле и коллективной традиции, чем, скажем, Трифонов, а значит, он и «народнее» Трифонова. Важно попытаться восстановить те смыслы, которые были растрачены «литературой опыта», то есть «серьезной» литературой в пароксизме индивидуализма, в погоне за мнимым духовным прогрессом, впрочем, уже выдавленным из литературного поля «стратегиями успеха».

В этом смысле единственно «народной» литературой являются случайные, сделанные на коленке писульки никому не известных (или прячущихся под псевдонимами) авторов главной рубрики «Топоса» — «Создан для блаженства под редакцией Льва Пирогова». Объем интернетовской публикации позволяет им не быть «авторами», ибо каламбур, анекдот или вопль из подворотни «грабят» не нуждается в авторстве. В принципе, я подумываю о том, не перейти ли, по совету анонимного Дениса Савельева, на безымянную публикацию текстов в «Блажи»... Ибо девиз современного искусства — «It’s not a song, it’s a singer» (главное не что, а кто) — это ведь и есть один из опорных пунктов той мерзкой консьюмезированной системы псевдоискусства, с которой все мы тут боремся...

Не «смерть автора» — но смерть скриптора, то есть рефлексирующего по поводу «письма» и «модуса художественного высказывания» этически безответственного персонажа — вот наша задача. Письмо становится проблемой (от которой приходится защищаться с помощью «иронии») именно тогда, когда человек, не желающий быть «автором» (то есть исторически и нравственно ответственной за свое произведение фигурой), осознает вдруг всю свою в таком случае ненужность и незначительность. Проблема бытия и существования — если меня нет, то почему же я существую?..

Попробуем решить эту проблему от противного — перестанем существовать. Что получится? Я не знаю и не предлагаю решений, я задаю вопрос — вероятно, Универсальной Машине, потому что больше тут со мной, как правило, никто и не разговаривает.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я