сегодня: 12/11/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/02/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Премия

Евгений Антипов (11/02/08)

«Петербург. Рубеж веков. Комиссия ежегодной литературной премии. Люди деловитые, но интеллигентные. В глазах – понимание насущного момента. Робкий стук, дверь неуверенно открылась, после чего появился уже немолодой, но ещё изящный гражданин. Он был по-хорошему застенчив и всё время пытался опустить глаза.

Председательствующий, мужчина с немецким выражением лица и отвратительными губами, сощурился.

– Дело в том, что я, что мы, номинанты премии имени Александра Черного… – голос гражданина дрожал.

В ответ на эту дрожь председательствующий сощурился еще больше. Немолодой, но изящный гражданин пошевелил губами, собираясь со словами, но вместо ожидаемой конкретики отвернулся и, гулко уткнувшись в стену, зарыдал. Через сорок минут с небольшим немолодой, но изящный гражданин повернулся обратно и, размазав лицо ладонью, сообщил председательствующему, что когда-то он больше всего на свете любил одну милую особу женского пола и литературное мастерство, которое осваивал с бо-о-ольшим энтузиазмом. Теперь же он всего этого на дух не переносит. И вообще, после всего того, что с ним произошло… голос его снова дрогнул, но изящный гражданин сдержался и отчеканил:

– Я и мои товарищи-номинанты, мы торжественно отказываемся от литературной премии имени Александра Черного.

Председательствующий сощурился окончательно, и холодная жестокость пробежала по его опытному лицу…»

Неплохая завязка для пьесы, черт побери. С большим драматическим потенциалом. Даже для фильма. Впрочем, фильм такой по плечу лишь Спилбергу. Ситуация слишком фантастическая. А ведь как можно было бы раскрыть материал: на фоне петербургской литературной жизни показать творческие сомнения индивида с чистыми помыслами, его метания, борьбу, и потом этот крах, крах.

Ну что ж, придется своими словами.

…………………….

В долгой угрюмой борьбе «содержание или форма» победила дружба: из литературы уходят и содержание, и форма. Двадцать лет назад мы снисходительно улыбались в сторону маститых литературных чиновников, но сегодня нас обязывают с глубочайшим пиететом относиться не известно к кому, к каким-то неразличимым без очков пигмеям. Антропология объединила их в категорию «рейтинговые люди», но откуда взяли они свои рейтинги, никто не знает. Можно по-разному относиться к творчеству Михаилов Александровичей Дудиных, но все они были профессионалами и литературной деятельности, между прочим, не имитировали. Тогда всё было ясно. Огромная страна, огромная идеология, огромные задачи. Надо строить БАМ, причем быстро и недорого, в даль. Огромные партия-и-правительство, огромно подумав, решили, что литература должна высекать строительную искру в сердцах работоспособной молодежи. Литература аутентичная рассматривалась в свете большой зари, как занятие праздное. Ну что ж, большому кораблю большие знамена.

Под такими целеустремленными парусами человеку истинно творческому было трудно. Ершистый Евтушенко, непокорный Войнович, скорбный Галич и т.д. – их принципиальность накалялась до жжения в груди, до критических отметок, ибо их зажимали, не давали дышать. Но радио по три раза на дню пело их песни, и страна эти звуки насвистывала, и кормились они – в тоталитарные времена – на ниве литературы. Не важно, что кормились, в чужой рот заглядывать нехорошо, важно, что были в литературе. Поэты, менее склонные к публичной борьбе, по причине более выраженной творческой индивидуальности, в литературе тоже были. Соснору, с его чуждой поэтикой, мелким шрифтом ругали злобно, но книги выходили. И Жданов Ваня, пишущий о чем-то своем, загадочном, дебютировал до перестройки, и советский толстый журнал книжку его анонсировал. Даже Кривулин, который не сильно печатался, всё же в литературе был: хотя бы потому, что не сильно печатался.

Сегодняшние литературные мэтры и децимэтры вызывают преимущественно сочувствие. Они либо исчезли с горизонтов, либо испуганно озираются и спешат вписаться в фарватер новых тенденций нового поколения. При этом прекрасно сознают, что никаких тенденций нет. Есть имитации, фальсификации, искренние заблуждения, злонамеренные убеждения, интегрированные в сознание творческих масс с коротким и ясным названием: мейнстрим. Мэтры, властители дум. Куда ж девалась их несгибаемость советской поры? Да, это в советские времена поэт был больше, чем поэт, теперь-то он гораздо меньше. Гораздо. И с принципиальностью у наших писателей что-то подозрительное.

Когда Поупа взяли за это дело и предложили посидеть сиднем двадцать лет, восхитило единодушие комитета по помилованию. Писатель Приставкин, глотая слезы, просит отпустить товарища американца к его шпионскому отцу. (Хотя тут явный перебор, не следует писателю быть приставкиным до такой степени). Ну, что ж, в конце концов, теперь каждый решает, как ему изъявляться. Ведь не напрасны же усилия и жертвы в борьбе с идеологией, с государством. Золотой век литературы настал: ни идеологии, ни государства. Одни ежегодные премии. Выдохнув и утеревшись рукавом, не оглядываясь на экономику, можно сказать во весь голос: Поэт (все правильно, с большой буквы), настал звездный час для твоего таланта!

…Ой ли, господа. Ой ли.

Свято место пусто не бывает, а тёпло место – подавно.

Оказывается, Поэт, писать так, как пишешь ты, нельзя. Это не в русле тенденции. Даже так: не в русле интенции. Это не то, старик, и смотреть на это скучно. И любовь у тебя какая-то устаревшая, сейчас так не принято, и никаких эмоций, интонаций в тексте быть не должно. Ну не должно, старик. И главное, третье тысячелетие, а ты все ритмы, рифмы. Разве ж это стихотворение? Видишь, самому стыдно. Ты лучше учись изогнуто рассуждать о тексте, чтобы глаза к потолку, пальцы, и побольше терминологии, чтобы всем им неповадно было. Смотри как мы. Нас не много, чуть больше одного, но дело не в количестве, зато мы всё знаем про тенденции и интенции. Мы в духе времени. Тот, кто некогда стоял в авангарде андерграунда, сегодня выглядит просто консерватором, потому как всё, имеющее отношение к профессиональному ремеслу, – консерватизм и атавизм. Пойми, старик, новое поколение выбирает не это.

Интересное дело: в приведенном нравоучительном монологе нет и намека на диктат. Желающий быть в литературном процессе, воспользуется этим дружеским советом, не желающий быть в литературном процессе может писать так, как считает нужным. То есть – свобода выбора.

В хрупком возрасте сложно иметь твердые убеждения, еще сложнее отстаивать их в одиночку. Да и причем тут убеждения, если хочется совсем другого. Вот и сублимируют прыщеватые подростки всех полов свою половую невостребованность в окололитературную сферу. Их деятельность надменно изучают литературные энтомологи с 5-кратной линзой, которые и берут на себя теоретическое обеспечение всей камарильи. У этих какие-то свои интересы. Если энтомолог совсем зазнался, в данный момент отключен или находится вне зоны действия сети, теорию приходится сочинять самостоятельно, вручную.

Дабы скрыть серьезные недостатки образования (а то и безнадежную серость), поэты-теоретики удобряют свою речь огромным количеством авторитетных терминов, не всегда, впрочем, понимая их смысл. Смысл, пожалуй, и не обязателен, поскольку с интеллигентностью в глазах внимают этим речам – такие же. Сленг вообще существует не для обмена информацией, а для распознавания своих.

Принятие такой неестественно громоздкой языковой системы и такое странноватое поведение психология объясняет глубокими комплексами, неуверенностью в себе, но сейчас не о психологии речь, о литературе.

По сравнению с другими видами искусств, литература имеет бесспорное преимущество – семиотический знак ея доступен почти всем: в советские времена 98% населения умело читать и писать. То есть все они, эти проценты – потенциальные литераторы. Можно категорическим тоном поговорить о таланте, но стоит ли, ведь мы живем в свободной стране, а всякая деятельность, не запрещенная законом, разрешена. В конце концов, пусть пишут, лишь бы с электричеством не шалили.

Так ведь нет, шалят.

Причем, как-то фискально, без бравады. Прикрывая беспочвенную ненависть приподнятым воротником. Решимости бороться за убеждения хватает только на то, чтоб извести соседскую кошку. Почему не пойти к трибуне с прямыми глазами, развернув какие ни на есть плечи. Неужели внутреннее содержание поколения «пепси» – исключительно пузырьки? Вокруг война, преступность, наркомания, взрываются жилые дома и возводятся публичные. Где же несогласные? Десять лет первое лицо правило страной, практически не отрываясь от работы с документами. Где же диссиденты? Литературные хулиганы, в конце концов? Не пакостники, а хулиганы?

Да, теперь и витрину-то не разобьешь, все частное. Это вам не милиция, могут быть неприятности.

Тихий какой-то народ пришел в литературу. Сетераторы, извините за выражение. Могут, ведь, могут, глядя в монитор, обложить себе подобного хрустящим матом, но ни лиц у них, ни имен, одни воробьиные клички.

Чтобы как-то оправдать свои несчастные буковки, они пытаются отгородиться от полноценной литературы какими-нибудь кавычками, типа: «актуальная литература». Ничего, казалось бы, страшного. Пусть живут в своей резервации. Тем более что имеется в виду, скорее, акт, чем актуальность; это уж в виде прилагательного получается «актуальная» литература. И все же, если задумаемся, получится, что остальная литература не актуальна. Для кого не актуальна? (Не важно, название такое). Извините, важно. Потому что дальше начинается великолепная алхимия.

Когда алхимик (настоящий, какой-нибудь Альберт Великий) намеревался вторгнуться в структуру предмета, он начинал с этимологии, производя манипуляции с самим названием предмета. И, увы, материалисты, получалось. А в нынешние времена все выглядит совсем просто.

Что есть предмет, господа? Предмет, господа, есть не столько предмет, сколько совокупность представлений о предмете (оформленная, при необходимости, в наукообразную систему). Так? Так. Когда в народных умах между этой системой и предметом устанавливается окончательное тождество, то обнаруживается, что терминология, на которой эта система держится, имеет какие-то допуски, неясности, а вся система оказывается подвижной, притом, что знак тождества остается неколебим. Одним словом, не удивляйтесь, если завтра юрист вам сообщит, что квартира вам уже не принадлежит, потому что никогда и не принадлежала.

Так обидное слово «бездарность» можно заменить уважительным «минимализм». А в контексте минимализма случайную фразу можно трактовать уже как глубокомысленную. Или как намек на что-нибудь эзотерическое. И так далее.

Очевидно, что народные пласты, живущие на грани литературного минимума, за любую недобросовестную схоластику будут держаться всеми конечностями. Потому что это шанс. Минималов по-человечески жаль, но иногда хирургическая откровенность необходима. Во-первых, как «халва» ни повторяй, ума все равно не прибавится, а во-вторых, и новизны тут тоже нет: подобного рода дадаизмами литература перебесилась полвека назад. Кстати, постмодернизм, тихо отходящий в историю, не является находкой последних десятилетий. Возьмем Брета Гарта. Прием ироничной апелляции к базовому литературному произведению, весь этот жеманный полонез на чужом ассоциативном поле Гарт исполнил так тонко и артистично, что произведения его актуальны и через 150 лет. Что нам малопопулярный Гарт. Пушкин знаменитый, если присмотреться, на две трети состоит из цитат и аллюзий.

Так что все нормально. А прыщеватая молодежь всегда что-то декларировала, придумывала велосипеды, с чем-то не соглашалась, что-то опровергала. Потом прыщи проходили, приходил профессионализм. Но вот тут вопрос становится ребром. Профессионализм – это ремесло, владение формой. Виртуозные формалисты в советские времена были исключены из литературы за формализм, теперь все радикально изменилось, и виртуозные формалисты исключены из литературы за формализм. И если раньше им инкриминировалось необоснованно избыточное внимание к форме, то теперь инкриминируется внимание к форме вообще. Кто-то удивится: а как же без формы, без формы ничто не существует. Анахронизм, господа, анахронизм. В другие времена живем. В хорошие. Можно стать большим писателем, на последней странице обложки поместив свою видавшую виды попу (возможно, впрочем, лицо этого гражданина еще неприличнее), а качество литературы уже не важно, поскольку литературный феномен состоялся.

Тут гуманизм, похоже, достиг истинных высот.

Только высоким гуманизмом можно объяснить присуждение беспомощным подросткам пусть микроскопических, но премий. И вообще, не хорошо это, не педагогично. Поощряемый творческий «минимализм» провоцирует нездоровые процессы в детском сознании, неокрепший мозг остывает тут же, на лаврах. В обмен на ефрейторский рейтинг подросток получает диагноз: неизлечимо. И в этом совокупном состоянии подросток вливается в пионерские ряды нового литературного режима. Ручки тоненькие, ножки тоненькие, все такое рахитичное, но голова высоко поднята. Другие дети смотрят с тихим восторгом и тоже хотят. В фейерверках ефрейторских амбиций законы физиологии кажутся полным занудством. Но никто их не отменял: для развития интеллекта необходима кропотливая работа. В прямом смысле, в физиологическом. При таком раскладе литературный формализм, который и в гротесковых формах не утрачивал смысл, который так необходим для молодых литературных мышц, формализм, который не сломали вихри идейных пятилеток, на который в безыдейные времена смещался центр литературной тяжести, с которого и начинается мастерство, без которого вообще не существует никакое искусство, ибо искусство – всегда условность, будет тихо съеден бледненькой анемичной тлей. А может, это и требовалось? Но кому и зачем?

Все-все, умолкаю.

Впрочем, нет, скажу еще несколько слов о маленьких человечках с большим, – ой, большим – рейтингом.

В числе хороших моих знакомых и друзей – люди, создававшие великую науку, советский космос, искусство с мировым резонансом, спортсмены с именами хрестоматийными. Это я к тому, что никак мне не удается (несмотря на колоссальные нравственные муки) принять душой всю нынешнюю литературную киндза-дзу Петербурга. И эти желтые да оранжевые штаны карликовых размеров трепетного отклика в сердце моем не находят. Мне вообще не понятно, что обозначает слово «рейтинг», но я знаю другие слова – «мастерство» и «талант». И никакими премиями подтасовать эти понятия нельзя. Понятно, что премии – это карманные рычажки для направления молодой литературы в очередное нужное русло. Я другой такой страны не знаю, где так сильна генетическая тяга направлять литературу куда-либо и приводить к стандарту – социалистическому или капиталистическому. Литература интересна разнообразием. И не нужно нужных русел. Пусть так течет. Пусть молодежь учится у талантливейших современников, пока те еще живы. Все, что нужно, – зеленая улица для петербургской литературы; пусть культурная столица сама определяет своих героев, без всякого шепота и оригинальных рекомендаций, и, главное дело, улица должна быть с фонарями доброжелательности. Насколько возможно. Тогда места хватит и самым мизерным минималистам.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я