сегодня: 22/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 20/12/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Искусство

Симпозиум

Евгений Антипов (20/12/07)

Как-то осенью, не так давно, в Государственном Эрмитаже при участии Института PRO ARTE, Общества британских друзей Эрмитажа, Генерального консульства США в Санкт-Петербурге, при поддержке Christie’s, при содействии Французского института в Санкт-Петербурге, CEC ArtsLink, Lauder Travel Fund of MoMa’s International Council, со-стоялся Международный симпозиум по проблемам современного искусства.

Нам же, участникам этого форума, страшно повезло.

Было много влиятельных галеристов в жеваных брючках, музейщиков было много, были ну такие всякие художники, культурологи в ботинках на босу ногу, кураторы там, модераторы и профессиональные едоки, надлежаще информированные о ближайших фуршетах. Были-с и Михаил Борисович с шарфом, улыбались, но и в улыбчивом виде очень уж походили на чеченского заложника: не печалуйтесь, мол, обращаются тут со мной хорошо. Создавалось устойчивое впечатление, что весь этот триумф прогресса был ему, Михаилу Борисовичу, маленько чужд.

На симпозиуме был озвучен ряд актуальнейших проблем в сфере современного ис-кусства, в том числе и проблема рождаемости в германском городе Берлин. Имена док-ладчиков (критиков, кураторов и модераторов) были разной степени сложности, какие-то выскользнули навсегда, какие-то вонзились в мозг.

В целом же симпозиум был своевременным, и переоценить его роль невозможно. Присутствующие испытали чувство глубокого удовлетворения, а рамки представлений о современном искусстве были раздвинуты. По ходу дела оказалось, что есть такие ориги-налы, которые даже в раздвинутых рамках современного искусства умудряются идти не в ногу со всеми. Довольно загадочное обстоятельство. По крайней мере, рядовое воображе-ние тут бессильно.

Что касаемо искусства личной инициативы, традиций мейнстрима и неокультур-ных практик ХХ века, то советские люди, помятые тоталитаризмом, как выяснилось, серь-езно отстают. В качестве иллюстрации этого печального обстоятельства была изложена краткая история одного несостоявшегося действа. Так, некий глубокоуважаемый человек Чензен (китаец, что ли?) в 1991 году, оказывается, жёг собрания Маркса-Ленина, а заодно и материалы исторических наших съездов, что были вынесены из библиотеки Русского музея во двор. Как глубокоуважаемого человека занесло во двор Русского музея в докладе отражено не было, но раз уж представилась возможность совершить гуманистический акт на халяву, он, надо полагать, и пытался его совершить. Пожарная служба Русского музея хунвэйбинский порыв Чензена категорически не поняла – не готовы были пожарники к перформансам в 1991 году, – и актуальный художник был выдворен на улицу, то есть практически депортирован.

Симпозиум оказался познавательным во всех смыслах. От мадам Анды Роттенберг мы узнали, что варшавское восстание в августе сорок четвертого было вовсе не против фашистских оккупантов. (Какие фашисты, при них – судя по всему – было замечательно; как-никак Освенцим и крупнейшее в Европе варшавское гетто). Восстание же было про-тив грядущего коммунистического режима в лице советских войск. А мадам Анда оказа-лась не такой простушкой, как советские войска предполагали, и зря войска пытались числом жертв завуалировать свою истинную подлость. Вся гнусность стала совершенно очевидна чуть позднее, когда Сталин на противоестественные советские деньги построил в Варшаве Дворец Культуры. Даже целый комплекс. И цинично назвал это дружествен-ным актом. Ведь для комплекса был уничтожен жилой квартал. Не во время строительства уничтожен, еще в 1944м, но руины-то были свои, независимые, польские. Здание Дворца, конечно, высоченное, площадь комплекса огромная, архитектура для Польши беспреце-дентная, но докладчик с трибуны мечтала, что скоро все это снесут к чертям собачьим, и, наконец-то, варшавяне на прежних руинах начнут волеизъявляться творческим образом.

Возможно, доклад был написан 20 лет назад, возможно, деятели современного ис-кусства плохо информированы о горбачевских реформах, возможно, плохо информируют только поляков, возможно, сами поляки не хотят останавливаться на достигнутом и свою борьбу с коммунистическим режимом будут продолжать в одиночестве и до последнего вздоха.

Иосиф Бакштейн (Россия) обвел нас всех товарищеским взглядом и стал стреми-тельно недоумевать в том смысле, что Юрий Гагарин уже полвека по космосу летает, а наши студенты-художники все еще пишут этюды. А это уже не принято. (Хотя, кем не принято-то?). Он, Иосиф Бакштейн, Россия, посетив творческую дачу, словно побывал в каких-то там годах прошлого столетия. Ему сочувствовали, но, как-то не искренне, не до конца. Помилуйте, голубчик – даже хотелось возражать ему, – ведь вдоль реки Амазонки бегают голые люди, они бьют острогой крокодила и воруют птичьи яйца, у них есть свое примитивное искусство, и если оно представляет хоть какую-то ценность, то своей уни-кальностью. Этих голых людей можно включить в общемировой процесс – на стезе ин-сталляций ничего особенного они не выдадут, а уникальность свою утратят. Кстати, Ио-сиф, ровно год назад появилась Конвенция ООН по вопросу охраны и поощрения разно-образия форм художественного самовыражения, и в этом смысле весь симпозиум откро-венно лепит горбатого. Ибо в преамбуле Конвенции, в пункте 8 значится: признавая важ-ность традиционных знаний как источника нематериального и материального богатства... А в пункте 9 говорится об угрозе их исчезновения... и т.д. Со всеми же остальными пунк-тами Конвенции можно ознакомиться, уважаемый, в Интернете. (Нет, все-таки деятели современного искусства очень плохо информированы).

Какой-то высокий неинтересный человек в свитере показал мастер-класс, изощрен-но и долго теоретизируя. В целом доклад его был довольно бессмысленный. Бессмыслен-ный и беспощадный. А в комментариях докладчик неподдельно возмущался консерватив-ностью музеев. Но и этот гнев был немножко странен, поскольку conservation – значит со-хранение.

А молоденький немецкий модератор, дитя совсем, с волнением говорил о выставке-инсталляции «Нападение инопланетян», и видно было, что судьба землян ему небезраз-лична. Американский куратор поопытней спокойно говорил о выставке другого, чисто философского плана, на ней, как антитеза доминирующим представлениям о мире, были представлены деревья вверх ногами.

А вот довольно лысый галерист Гарри Любке из Германии хотел бы зарабатывать больше, но аренда стендов дороговата. Дальше этот не русскоязычный человек стал от-кровенно хотеть денег, ныть по поводу прав человека, налоги, жена-стерва и т.д.

Короче, российское искусство должно сделать диалектический скачок. И первым должен скакнуть Эрмитаж.

С трибуны звучало много никому не знакомых имен самых передовых художников, все они шли с прилагательными «замечательный», «удивительный», «потрясающий» и «великолепный». Присутствующие безропотно соглашались, хотя из визуального ряда аб-солютно ничего не следовало, никаких таких прилагательных. Вернее, у каждого слуша-теля нет-нет, да проклёвывался мелким бесом вопрос, чем вон тот замечательный замеча-тельнее того, не замечательного.

Озвучивались и проблемы внутрикорпоративного взаимопонимания. Например, картину художника Нимухина продали задорого, а художник Нимухин всё испортил, по-верил, стал самостоятельно завышать планку. Поднимался вопрос и о позитивном имидже современного художника, но в качестве бесспорных звезд современного небосклона фи-гурировали воощще оторванные пацаны.

Ностальгически и как-то даже сладко прозвучала бронебойная цитата из Николы Чернышевского «искусство отражает жизнь», и мысль эта тут же была развита должным образом: если безобразное искусство, значит, такова жизнь, друзья. Восхищенная аудито-рия отреагировала на это бурными продолжительными аплодисментами, докладчика даже не хотели отпускать, и он, два-три раза повторив фразу на бис, окончательно засмущался и ушел, кротко улыбаясь. Наверное, ревность к такому шумному успеху заставила искать в его безупречной логике изъяны и язвительно возражать, возражать.

Я и хотел, было, повозражать вслух, но решил, что меня после этого откуда-нибудь исключат, и предательски решил не ввязываться.

А возразить-то было что. Во-первых, искусство отражает не только жизнь, но и внутреннюю жизнь. Некоторое искусство, простите за прямоту, ничего не отражает. Это, во-вторых. А в-третьих, и жизнь бывает разная, и тем более искусство. Если жизнь (то есть искусство) оказалась безобразной, то сей вопрос, скорее, к кураторам-модераторам. Кстати, искусство отражает жизнь не само по себе, а (как бы это поделикатнее) посредст-вом определенных навыков художника. Может, тут надо что-то доработать?

Какой-то очень неприятный гражданин со всеми признаками психопатологии пы-тался говорить об эстетической диктатуре, о финансовом прессинге, помянул всуе и меце-ната нашего, филантропа Сороса. Говорил, что из числа петербургских художников на ро-дине осталась пятая часть. Но, дабы не осквернять форума толерантности примитивной провокацией, микрофон у него отобрали.

Томас же Кренс из музея Гуггенхайма назидательно упомянул о младенце, которо-го в запальчивости креативной могут выплеснуть. Но где он, спрашивается, видел этого младенца, ведь в музее Гуггенхайма всё больше полоски да кружочки разноцветные.

Впрочем, и Альберт Костеневич, представлявший Эрмитаж, выдал довольно не-ожиданный образ. Говоря о современном искусстве, он с чувством упомянул некую фигу в кармане. Что как-то не вязалось с общим-то духом. Ну что с него взять, человек пожи-лой, библиотечный. Да и что он в жизни видел, кроме своего Рембрандта.

За два дня докладов и прений (да, иногда было душновато) менее всего говорилось о самом насущном, об идентификации произведения современного искусства. Ведь ни для кого не новость, что к XXI веку искусство перекочевало в сферу вторичности, в сферу на-зывания. То есть, двухдневное сидение конкретного индивида на лавочке эрмитажного театра можно – в свете тенденций – провозгласить актом оперного или даже балетного искусства, при условии, конечно, что индивид себя соответствующим образом позицио-нирует. Но до момента самого провозглашения никто из соседей по лавочке этого искус-ства не видит и не слышит. А это очень странно. И если границы произведения настолько размыты, то может возникнуть ряд серьёзнейших вопросов. Серь-ёз-ней-ших.

Например, вопрос авторства. Один из первых докладчиков первого дня между де-лом обронил, что предметом современного искусства (Михаил Борисович заметно ожи-вился) может быть и содержимое мусорного бака. И это правильно, если искусство отра-жает жизнь, то пусть-таки отражает. Но вот вопрос авторства ох может встать ребром. Ибо кто он, чьё имя прочтут благородные и благодарные потомки? Тот, кто сгенерировал собственно мусор, тот, кто добросовестно вывалил мусор каким-то эстетическим образом в вышеупомянутый бак, тот тонко чувствующий прохожий, что узрел в этом художест-венное начало, тот решительный галерист-музейщик, включивший объект в экспозицию или же все-таки искусствовед, который вскрыл сакральный смысл этого дела. Налицо творческий альянс, такие Кукрыниксы, паритета, впрочем, не потерпящие. Тем более, приоритета. Тем более, когда речь идет о веках. И тем более, когда речь идет о деньгах. В конце концов, и художественному сообществу хочется узнать, кто же истинный автор, по-листать-почитать его биографию, жизненный путь, мама-папа, первый учитель, когда об-наружил в себе эти наклонности.

Некто длинно сетовал на то, что государство никак не помогает современному ис-кусству, а народные массы от него далеки (от современного искусства). При этом слово «идеология» не было употреблено ни разу. А зря. Конечно, при слове «идеология» каж-дый порядочный гражданин обязан вздрогнуть, но идеология – это система идеалов. Единственный декларируемый императив современного искусства – свобода действий, ни буржуазной нравственностью, никакой другой не ограниченная. Народные чаяния могли бы пересекаться с доктринами нового искусства в этой части, однако в виде неотъемле-мых компонентов и производных нового искусства (особенно в виде мусора) для обыва-тельской психики являются традиционными раздражителями и на рефлекторном уровне провоцирует дух неприятия такого прекрасного императива. Сами лингвистические ас-пекты изобразительного языка современного искусства народным массам представляются избыточно абстрагированными, деструктирующими тело экзистенции и необоснованно усложненными для психосемантического перципиирования. А полного доверия к интел-лектуальным посредникам у народных масс еще не созрело. Не созрело.

Замусоренность береговой зоны восточного побережья Японии
Фотография из Отчёта Министерства Транспорта РФ

Зато зреет тихое недоверие. И небезосновательно.

Если современный мастер героически отказался от традиционных выразительных средств во имя концептуальной основы искусства, а современный культуролог со стран-ным упорством акцентирует зрительское внимание исключительно на философской реф-лексии, то логично было бы обозначить хоть какие-то признаки конвергенции. Ведь отка-завшись зачастую от семиотического знака, художник утратил и само поле детерминиро-ванности, а значит, расстался даже с термином «мастерство». То есть: начав исследовать эдакий созерцальный объект, сообразительный зритель в обязательном порядке констати-рует отсутствие какого бы то ни было вектора сопротивления материала, даже технологи-ческого (ведь если что-то отвалилось, тем лучше: интерактив).

Задумавшись перед скомканной газетой, сообразительный зритель, от которого ху-дожник требует акта соучастия, вдруг обнаруживает иное – прозрение и осознание того, как изящно толерантность подменила интернациональную функцию искусства, и что идеология эстетики, вырвавшейся из мусорных баков, обозначила уже и свойства тоталь-ной безапелляционности, и даже агрессии. А именно: социально-политическая ангажиро-ванность, которая была во все времена, теперь приобрела хоть и причудливые, но чрезвы-чайно устойчивые формы – вне социального мифа ни художник, ни его произведения принципиально не воспринимаются той (главной!) категорией зрителей, которая автори-тетно позиционирует себя, как художественное сообщество. Мнения других зрителей, ес-тественно, не рассматриваются, как ненаучные, как находящиеся вне контекстуального подхода.

Задумавшись глубже, зритель вдруг обнаруживает, что, между прочим, он лишен права интерпретировать даже мусор, как мусор, а стало быть, лишен и самого права инди-видуального восприятия. И от этого остается какой-то такой осадочек.

А в целом всё было замечательно, расходились люди с ощущением праздника. Ко-нечно, редко можно увидеть такое количество умных людей; многие, наверняка, играют в шахматы…

А, значит, умеют мыслить на два-три хода вперед.

Ну, хорошо, Энгра, Делароша, Жерома назвали словом «салон», слову «салон» придали уничижительный смысл, в качестве альтернативы предложили квадраты Малеви-ча, унитазы Дюшана, а теперь вот и безымянный бытовой мусор. Все правильно, вопросов нет, так и надо.

Но вот дальше-то что?

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я