сегодня: 13/11/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 04/12/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Жизнь как есть

Дума над доской

Евгений Антипов (04/12/07)

Реплика

С чего-то вдруг вспомнилось: святой человек, земля ему пухом, Б.Н. Ельцин со-брал в 1996 году за круглым столом президентов СНГ. Обведя всех своим долгим и непо-вторимым (уже) взглядом, святой человек, земля ему пухом, воззвал: «Мы не должны пропустить коммунистов». Все одобрительно зашевелились. А на золотом крыльце сидели – кроме Ельцина, Алиева, Шеварнадзе – все те, чьи лица мы, школьники советской поры, запомнили с чувством глубокого удовлетворения. И вот оказалось, что все они ненавиде-ли советскую систему и даже боролись с ней. И ненавидели – в зависимости от размаха крыльев, в зависимости от полета. Ненавидел генеральный секретарь партии Горбачев, ненавидел член политбюро Ельцин, ненавидел главный идеолог Яковлев. В редакции журнала «Коммунист» ненавидел Гайдар. В райкомах ВЛКСМ (каждый в своем) ненави-дели Ходорковский и Немцов. В домах творчества ненавидела творческая элита. Причем лауреаты государственных премий ненавидели жестко, другие, в ожидании премий, нена-видели помягче. Ненавидели все мыслящие. И только этот, как его, народ, безмолвство-вал, а в душе-то одобрял. Собирал свои колоски и одобрял.

Одобряли все беспринципные и безнравственные людишки, быдло человеческое. И это в то время, когда писатели, наступая себе не только на горло, а на все целиком, выну-ждены были глотать слезы горечи и писать невозможную ложь, дабы быдлу потрафить. Писать то, что требовал некто циничный сверху – как раз его одного история и не устано-вила. Проглотив слезы горечи и широко утершись рукавом, они вынужденно, но звонко воспевали ветры ударных строек, радость, младость, лопаты, не хотим зарплаты. Самые крупные слезы глотал Яковлев, выдворяя из страны Солженицына и прочих узников со-вести. Если, конечно, все это не было веселой инсценировкой. В пору всеобщего гнева гвозди бы делать из этих людей, ан нет, они-то и есть самые пламенные герои – поскольку они, в отличие от всех нас, уже тогда ненавидели этот большевизм.

К чему это я? Да вот недавно под оркестр доску открыли. И не просто доску, а ме-мориальную. Дескать, в этом петербургском доме жил писатель Довлатов. Постаревшие собутыльники и многочисленные жены рассказали прессе, каким жизнелюбом был увеко-веченный. По всем каналам прошли фильмы с его судьбой. Быстро сложился образ жиз-нелюба и реестр его приоритетов. Он желал: 1. успеха и женщин; 2. вина и весёлых ком-паний; 3. много денег и свободы действий (бездействия). Он не желал: 1. кривить душой; 2. выполнять обязательства, когда по долгу службы все же приходилось кривить душой; 3. вообще выполнять обязательства, поскольку по долгу службы приходилось кривить ду-шой постоянно (такая уж была система).

Можно было бы, конечно, гнуть на заводе железяку, иметь необходимые деньги и не кривить душой. Но тогда б для ресторанов не оставалось времени, два дня в неделю. Да и дисциплина, график какой-нибудь. Из двух зол выбирали меньшее.

Однажды за криводушную книжку Довлатов даже получил гонорар, удивительный размер которого (по мнению самого автора) абсолютно не соответствовал ее литератур-ным качествам. Дачу покупать не стал, поскольку это быт, хлопоты, а настоящий писатель всегда над. Чтобы не подливать масла в огонь естественной зависти и не провоцировать возможные издевки друзей (из числа не получавших такие гонорары), Довлатов просажи-вал гонорар и каялся по заведенному ритуалу. Советской творческой средой был вырабо-тан такой покаянный прием – хихиканье. Да, я написал повесть пафоса и борьбы, но те-перь должен нахихикать столько же на тот же предмет. Можно устно, но лучше письмен-но. Причем, если литературу такого рода не публиковали, сам собой создавался прецедент творческого подвига. Нюансы периода застоя, на фоне которых творил свой подвиг Дов-латов, специфичны: зарплата, получаемая им в качестве редактора журнальчика ЦК ВЛКСМ, простому учителю могла присниться только за полгода.

У советской системы, действительно, было одно уникальное свойство – от неё все чего-то требовали. Квартир с дополнительной площадью, ленинских премий, заслужен-ных званий, денег на съёмку фильма и т.д. Если не давали, получался мученик: теперь можно пить широко и беспросветно, мудро вздыхая. А в этом качестве (мученика) можно уезжать в ненавистную – а что делать? – Америку. Хотя там-то ещё никто не рискнул че-го-нибудь потребовать.

Кстати, Довлатову Америка не понравилась, он и помер-то с диагнозом – отсутст-вие сертификата. Ну, побухтели у см. одра вполголоса, а возразить нечего. Никаких воз-гласов про совесть, никаких призывов к всеобщему покаянию. К чему риторика о бесче-ловечной системе, если есть юридические нормы. И на радио «Свобода», куда пристроили Довлатова по приезде, рассуждали вроде бы логично, но без интонаций и как-то прими-тивно: хочешь пить и гулять – иди, пей и гуляй.

Слушать эфиры Довлатова по «Свободе» было интересно, заурядным писателем его никак не назовешь, но, спустя годы, становится понятно, что в своих репортажах он, выразимся поаккуратнее, допускал художественные фантазии в угоду заказчику. Навыки искривления, приобретенные здесь, пригодились и там, а может, природная предрасполо-женность взяла свое.

Сильно ли кривил душой Довлатов в США, страдал ли через это, как в совке, в воспоминаниях не акцентировано – возможно, страдал, поскольку пил не хуже. А вероят-нее всего, пил от естества и события подкрашивал без особого нравственного напряжения, ибо плох тот писатель, который не умеет для красного словца закрутить чего-нибудь лихо и неузнаваемо. Так что корректировал события Довлатов искренне, без особой на то фи-нансовой нужды. Многие из тех, кто помогал обаятельному Серёже в молодости, позднее, почитав его забавные рассказы о советских придурках, обомлели до глубины души от та-кой коррекции.

В рассказе «Старший брат» повествуется о легкокрылом юноше – талантливый, нет слов, достигает любых вершин запросто. Ещё и свободолюбец. Вот его и травит директор школы, матерый сталинист. Имя-фамилия старшего брата приведены с предельной точно-стью. Таким образом, рассказ намекает на предельную достоверность. Только вот Петер-бург – город маленький, дела не далекие, а в школе училось много детишек, которым до идеологической ангажированности дела нет, и которые пребывают ныне в здравом уме и ясной памяти. Надо сказать, их воспоминания заметно расходятся. Директор, по их вер-сии, щупленький интеллигент, посвятивший себя школе, и воспоминания пробуждает са-мые добрые.

Да и легкокрылый Борька, что ж, учился хорошо, но звезд не хватал и Оводом не был. Послевоенные голодранцы питались, как придется, а Борька всегда сытый, видный, ухоженный. Все по коммуналочкам ютятся, а он в огромной квартире проживает, в двухъ-ярусной. Сознавая свои преимущества, Борька вел себя нагловато. И, разрезвившись, со-вершил юноша поступок, который для иных школ, наверное, естественен, но в совке был еще в новинку: взял юноша, да и пописал из окна. Оценку за поведение снизили, а свобо-долюбец потерял последнюю надежду на медаль. Поначалу казалось, этот факт не надло-мил юношу – с такими-то данными Борька, конечно, поступил в театральный. Но психо-логическая травма сказалась позднее: движение по наклонной плоскости уже не прекра-щалось, а в конце Борька вообще спился. Но директор виноват ли? Из облупленной шко-лы он выжимал все, чтобы дать ребятам максимум возможного, чтобы недоедающую без-отцовщину вывести в люди.

…Мемориальные доски обычно вешают писателям выдающимся. Конечно, на Руси грамотного человека, а тем более такого, что сам книжки пишет, ставили чуть ли не выше церковных иерархов. Но это когда было. Теперь ведь пишут успешные бизнесмены, от-ставные политики, бывшие жёны, славы зайцевы и борисы моисеевы. Это ж сколько досок может понадобиться. Да и есть ли сегодня в писательском деле подобающий моменту ге-роизм? Недавно мне знакомый пьяница сообщил, весь как-то так распрямившись, что вче-ра он пять (5) часов провел за пишущей машинкой. Я позавидовал светлой завистью. И вообще, когда мне кто-то искренне говорит про тяжкий труд писателя, я делаю один стре-мительный вывод – денег не давать, обманет. Да, в нынешние времена, когда выбор с ме-мориальной доской бывает странноватый – или тамбовскому авторитету, или писателю, я скорей-скорей выберу писателя, хоть какого. Но лучше бы выдающегося. Так оно и по уму Божьему, да так и заведено было. А «талантливый» и «выдающийся» еще не синони-мы. Попадает ли Довлатов в искомую категорию? Ой, не знаю.

Разумеется, писатель может писать о высоком, о низком, о среднем. У каждого свой природный камертон. Может про интер-телку, у которой ни интересов, ни цели. Мо-жет про ондатровую шапку, которую собирались дать, а вот не дали. Люди, конечно, про-чтут.

Но «писатель выдающийся», то есть властитель дум, соль земли русской, должен как-то соответствовать своему величавому статусу. Ладно, не обязательно вырывать ог-ромное сердце из прекрасной груди, но на звездочку небесную указать изнеженным паль-цем не помешало б. Вечные ценности, нравственные ориентиры, типа того.

А Довлатов наш на какую-нибудь звезду ориентировался? Кроме женщин-вина-веселья, чего-то желал? Свои, так сказать, помыслы чему-то посвящал? Извините, не ус-ледил. Надо будет почитать глубже, ответственней.

Похоже, что довлатовские чаяния со всей экспрессией выражены в крылатой фразе, в решительный момент биографии произнесенной на ступеньках трапа, уводившего его в иную, свободную жизнь: «Прощай, отдельная колбаса!» Читателям с российской менталь-ностью все ещё хочется верить, что вторую часть фразы, что-то про сферу чистого бытия, поглотил шум моторов.

Из поступков Довлатова, как писателя и как гражданина, самый решительный, са-мый возвышающий, что ли, – смерть в капиталистическом Нью-Йорке. Ну что ж, мы пре-клоняемся, выглядит достойно. Но только теперь и этого, увы, маловато.

Вышеизложенный скепсис не Довлатов спровоцировал, он ни при чем, – энтузиа-сты, который с доской. Думается, что самоироничный Довлатов такую затею интерпрети-ровал бы соответственно, а по возможности все бы пропил. Доска что, пусть висит, раз повесили. К художнику, Леше Архипову, дружку моему, тоже вопросов нет, все умно, адекватно. Можно сказать, все в петербургском духе, созвучно голосу культурной столи-цы, идентично бронзовым зайкам, кискам, чижикам и пыжикам: доска вроде бы мемори-альная, вроде бы писателю, а на доске-то, товарищи, шарж.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я