сегодня: 18/04/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 22/10/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Мизантроп

Айдар Сахибзадинов (22/10/07)

Не стал бы Иван за жизнь свою спорить, торговаться, если б за ним пришли с винтовками да с весами. Кинул бы ее, эту жизнь, как кулек, на весы, на тарелочку, а с другой стороны бросили бы грош. И перетянул бы грош. А его повели бы к оврагу. Двое сзади, один спереди, в кирзовых сапогах со сбитым каблуком, в линялой гимнастерке, ленивый и вялый, у которого после расстрела казенный обед, картошка там, пюре серое от грязи, или перловая кирза, да еще скумбрии копченной собственный кусок, завернутый в газетенку, или еще что. И душа тосковала бы только от лени, что идти надо вот, квело шагать по гальчатой насыпи, нагретой солнцем, ползучей, к недалекой опушке, где по склону растут травка да лютики . Стал бы, опутанный вервью по рукам, спиной к обрыву, хмуро глянули бы на него молодцы, тронули бы затворы. И от их лености и своего безразличия пришлось бы Ивану, Колчаку уподобясь , строить их, нерадивых, , прицеливать на себя и приказывать бой. Д а и то скучно…А хотелось бы ему, что б с испугом, с прощаньем, с щемящей болью и жалостью к себе. Но где ее взять? От барабанного боя, набата колокольного, от самого действа, неотвратимости, да хоть от глаз палачей жути испить. Чтоб прослезилась душа, взбрыкнула, с глаз сошла пелена , и учуять, как в детстве, смертобоязнь, увидеть траву, солнце, а потом жалей не жалей, раз сторговался – кончено! А рыбка – это реальность, когда так хочется палача! И палач тут тоже – доктор: представишь в его кармане рыбку, усохшую, с налипшим табачком, да в газетке с физиономией какого-нибудь холеного дяди, у которого хороший аппетит и , возможно, сильно потеют ноги, – представишь другую жизнь, жадную , сильную, и вот тогда, быть может, поведет от чувствия кадычок…

А еще , хоть у Ивана и не спрашивали, не хочется ему в тюрьму на долгие годы. Нет, не из-за напастей тамошних, а чтоб не мелькала толпа каторжан, с бугристыми черепами, готовых глаз тебе вынуть за пайку, и не толкали чтоб прикладами в позвонок конвойные. Не мешали величию отрешенности. Там не только тело, там вся суть твоя будет в клетке. Умрешь, а мысль все одно что в узилище будет томиться, в ней запечатлеет лик твой навеки, на тысячелетия, а сама станет жить в тоске , по образу плача, хоть и унесется сквозняком в форточку , и то, что бренным Иваном останется, будет унижено. И потому лучше принять смерть там, в овраге, возле куста бузины , пусть даже и без могилки; лежать на солнышке, вялиться на ветру. Да и того лучше , чем утрамбуют в темноту, к червям. Уж лучше пусть пробуют на зубок лисицы, травы в себя твои соки потянут, птички вольные поклюют – все одно о тебе по миру весть . Весть – в усиленном от корма птичьем полете, в лисьем помете, а через семя ее, лисицы, в зрачке лисенка , в нюхе его, иногда заполошно о чем-то вдруг вспомнившем – о твоем ли детском испуге, отроческом ли удивлении с изумленной же девчонкой – в тот миг , когда придушит горячего зайчонка, когда забьется его плоть

Чаю попить? Заварить, потом долго отхлебывать, затем курить, а после мочится за углом под навесом. А потом опять варить чай. Вот и вся ночная смена. Охранять награбленное. Вон собаки кинулись, лают, и чу, замолкли . Свои же ребята, стропаля, воруют. Лезут через забор на склад ГСМ с канистрами. Собачки видят в темноте силуэты на заборе, бегут, шумят, а разглядят: свои, хвостами машут: здрасте и – простите. Расходятся...

Иван поднялся с кушетки. Заварил чай в фарфоровой кружке, из кружки же и пил, цедил сквозь вставные зубы, обсасывал и перекусывал горькие чаинки. Тусклый взгляд бродил по беленому потолку, крапленому сажей, по стертой возле стула плоскости стены. В охранной каморке, занимавшей угол в двухэтажном зданьице из силикатного кирпича, имелось два окна. Одно выходило на оптовую базу, к воротам, которые открывал Иван, другое – на улицу , смотрело под опорную арку большого шоссейного моста , на кривую ветку железной дороги, которая шла как раз под мостом и дальше – через его базу – в воинскую часть , что повыше, в бывший стройбат, где и теперь, как прежде, солдаты выгружали из вагонов каменный уголь. Солдаты фиксировали отцепленные вагоны стальными башмаками, ломами выбивали крючки из-под люков – и черная россыпь антрацита вылетала наземь из отвисших стальных челюстей, засыпала рельсы и колеса. Тогда подходил «Беларусь» и расчищал, освобождал место для новой лавины. Иногда просто ковшом трактора били в плечо вагона, состав в три вагона от удара трогался: чуки-так, чуки-так – шел под горку… тут солдат с башмаком обрывал песню, совал башмак под колесо, фиксировал. И не надо было мучится, расчищать. Вот трактор взревел, дернулся, с разбега ударил в бок вагона клешней – вагоны тронулись, пошли… но вдруг сменили ноты: чуки-так…так– так –так!.. – застучали резвее, солдатик, прицелившийся у рельса, как у цевья винтовки, сдрейфил, отдернул руку с башмаком, пока ее не отрезало сталью, и : та-та-та-та! – скорее завращались колеса, вагоны быстро набирали скорость, ударом распахнули стальные ворота, промчались по Ивановой базе, на выезде из нее выбили, как картонки, другие ворота и уже со страшной скоростью, сотрясая землю, неслись к станции; солдаты, глядевшие вслед, лишь пилотки сняли… А потом на станции раздался грохот да исполинский скрежет, вагоны налетели на стоявший состав: будто древние динозавры, забирались друг на друга, судорожно дергая спинами, давя лапами гадину под собой. И также мгновенно все умерло. Установилась первобытная тишь. Лишь от неба, от деревьев и от близстоящих строений исходил отраженный ужас… Никто тогда не погиб, людей рядом не оказалось. Материальный ущерб считали в конторах, а тут, у развилки, комиссия ломала головы: почему неуправляемые вагоны ушли на станцию, а не в тупик, куда в пассивное время обычно направлены стрелки?

Но обернулось в том случае и по иному… Тут, на оптовой базе, как раз тогда стоял под разгрузкой вагон с металлическими трубами. Его выгружали два стропальщика, первый внутри, он цеплял, второй снаружи, он отцеплял, а третий , крановщик на гусеничном кране, выполнял их команды. Тот, что был внутри вагона, стоял в узком погребке, между стенкой вагона и торцами труб, блестящими кольцами на него глядевших. Он под эти кольца подсовывал, приподнимал кучку, вгонял туда трос, а после с помощью крана приподнимал... И вот тогда, когда стропальщик, бывший учитель физики, находился между стенкой вагона и торцами труб, – тогда-то и ушли у солдат эти вагоны. Разогнавшись, они поразили стоящий вагон в тот самый торец, где копошился учитель. От удара трубы в вагоне вскинулись, многотонным весом прижались к торцу, и учитель по закону физики весь вошел внутрь труб – колечками. Так и выковыривали его крючками для морга, чтобы собрали там, как наборное одеяльце, для похорон. И теперь , когда Иван ночами стоит на том пятачке, ему чудится под ногами влага, темная, липкая, и начинает болеть грудная клетка , ломит ключицы, пропадает дыхание… ибо был тем стропальщиком сам Иван, бывший учитель физики, пришедший сюда работать восемь лет назад, потому что в школах почти не платили. Но была та смерть мнимой, предполагаемой, ибо тогда разгрузка труб была завершена за десять минут до удара, и локомотив утащил вагон на запасную ветку. Гиблое место. На этом же пятачке, у ворот, однажды при открытии сорвалась с ролика дверь вагона, до головы не достала, но дотянулась до плеча стропаля Сергея, отбила плечо, рука усохла, инвалид стал пить одеколон, ослеп и вскоре умер; а еще там, у ворот, недавно погиб красавец парень, сын стропаля Метелька, сын был составитель вагонов, стоял с рацией в пустом товарняке и выглядывал в дверь; локомотив неожиданно дернул, дверь на роликах поехала и раздавила ему голову, напарник, принявший его на руки, орал в вылезшие глаза; и еще там, в двух метрах левее, оборвался трос и груз в шесть тонн весом упал за спиной кладовщика Венера, который тут же отпускал рулоны жести, Венер глянул за плечо и продолжал писать, и вдруг – когда дошло – рванул от ужаса в сторону; если в этой экскурсии пройтись метром далее, можно рассказать, как пачка поднятых краном жестяных листов , сорвалась краем с одной удавки, но вися на другой, пошла кругами, набирая обороты, как пропеллер, разбрасывая острые листы, как лезвия, и стропали поныряли в снег , чтоб не унесло на оцинкованной столешнице головенки, чиркнув по шее… Нет , Венеру везло, и он был в достатке, всегда улыбался, полный волжский азиат, но этим летом он поедет в дом отдыха, о котором мечтал целый год, в первый же вечер хватит лишнего, и на другой день его привезут к жене, слоями обернутого в простынку, тощего, желтого, будто личинку. Но он пока жив, – в ту минуту, как Иван, размотав портянки, моет ноги в эмалированной раковине, в углу которой кружатся выковырянные глазки от очищенного картофеля, Венер еще жив, он еще спит и совсем скоро, поутру, они с Иваном свидятся…

По статистике, каждые четыре года на этой железнодорожной ветке уходят вагоны. Но, как обычно, как и о второй мировой войне, как об эпидемии холеры, как и пожарной безопасности в домах престарелых, народ как-то забывает, меняются рабочие, начальство, увольняются солдаты, электрики и диспетчеры, приходят вместо них другие, такие же ленивые и нерадивые.…

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я