сегодня: 25/06/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 21/03/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Сними шляпу, поклонись

Айдар Сахибзадинов (21/03/07)

Начало

Продолжение

2

Есть в слове «берег» от слова «оберег». И мир тому углу, что сохранил свой изначальный смысл.

Еще не все тут обрушилось. Еще корчатся в крапивных ямах бабули–избы, щуплят глазки, будто лизнули браги, топорщат у стрех соломенные колтуны. Здесь верят, как встарь, в оборотней и колдунов, и ставят на огородах чучела не только ради смеха птиц. А в тьме осиновых колодцев могущ и призывен зрак упыря.

Правый берег заметно отличается от левого. Он патриархален. Крыт тесом и соломой. Вероятно, это от трудности речных коммуникаций. Как привезти из Казани мебель, доски, кровельное железо? И потому правобережные Ключищи, видные из Казани, мнятся более таежным местом, нежели далекое левобережное Лаишево. В правобережье все иное. Тут под обрывом стоек запах Волги, ветер его не уносит, он так и кружит под горой у волн – пот речной.

Тут живут туземцы.

С каждой деревни здесь можно писать один и тот же портрет. Это известковый изволок, желтые тропы змеятся от причала к подворьям. Прощеленные ветрами, будто клали без раствора, стоят бутовые цоколи изб и клетей. Срубы темные, не обшитые, дубит их на верхотуре непогодью. Окна с геранями, и в метель и в ведро глядят широко за Волгу. Хорошо в таком доме пить чай, жениться хорошо. Выйдешь до ветру – Волга, тяпнешь стакан – Волга! Поссоришься с женой, хлопнешь дверью – опять Волга! И «Лев Толстой» – посередине, протяжно гудит дьяконом: « Не противляйся злу насилием!»

Однако, у реки нынче первозданный вид. Не трудится она как в былые годы.

Помниться, тянулись по фарватеру милые сердцу собутыльники: « Демьян Бедный, «Сергей Есенин», «Клюев». Шли кильватерной колонной, как эскадренные миноносцы. Нынче высунь голову – ни суденышка не различить: переливчатый блеск да блеск во всю ширь.

Лишь белеет вдали казанский кремль – белая чалма, в блестках иоанновых жемчужин.

3

Замечено: наш предок замкнут, осторожен, даже робок, и неудачи приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем заглядывать вперед; неуверенность возбуждает его силы, и он рвет жилы, добиваясь неимоверного.

Но выдержать нынче он с достоинством успеха не может. На пьедестале ему и скучно, и страшно, а свобода для него, как шлея в хвосте, «он не знает, как этой свободой распорядится». И тогда он испытывает сладость паденья! Он будто к этому всю жизнь шел, чтоб вот так расслабиться и – вниз, вниз!.. И после рыдает, пропаще трясет головой: вот я когда-то!.. А у женщин здесь не так сладок грех, как возможность его отмаливать и убиваться. Русский мазохизм!

Им болеют уже и мордва и татаре, сродненные в единую кровь совдеповской водкой. Но большая причина в географии. Россиянин геополитичен, широк! У нашего земляка через овражек магазин, но он едет за водкой в гусеничном тракторе. С песнями, с бригадой на «броне» (сам ездил). Сквозь пыль и грохот! Ибо в этом поступке – жест. Отдушина для вековечной тоски. В том же чувашском поселке Ремплер (всего свидетелем был тот же автор) с утра у магазина собиралась вереница грузовиков, – понятно, шофера с утра без стопки с управлением не могут справиться. Однажды магазин ограбили, унесли ящик коньяка. Вор оставил улику, углем написал на белой штукатурке: «Это сделал я, Леня. Живу напротив» Милиционеры пошли к нему, он спал во дворе возле ящика. Набросились, крепко скрутили бедолаге руки.

В той деревне самогон на продажу варят. Сам пил, перламутровый цвет, мечта художника Шемякина. Зелье табачком, куриным пометом усиленно. Едва добегаешь до крыльца. «Пригадир шетыре стакана пил, тут ше помер. А зафхос хитрый пыл, один стакан пил – вечером помер»

Да, хитер и недоверчив! На мякине его не проведешь. Но вот забрать у него землю, жену, дом…Еще недавно он менял за кордоном собственную почку на рухлядь иномарки, и возвращался в родные края как Гагарин. Склабясь, парил за доллар спесивого негра в бане, думая, что надул чумазого. Нет, на мякине его не проведешь!

Глаза туземца щуплы, душа как резиновый шар: пичкай ее враньем.

Однако он интеллигентен. Интеллигентнее немца, француза, не смотря на то, что вор и сморкается наотмашь. Он сидит у сельмага и скорбит не о пропитой фуфайке, а о потерянной Аляске. Винит Екатерину !!

Ему говорят: «Не Екатерина, но Александр пропил»

Махнет рукой: «Запьешь тут, если прое…ла!»

Упрям. И сколько бы не было у царицы заслуг, для него все – веер. Ибо – непутевая баба, блудня, и угроза его семье. И когда домой благоверная позовет, сидит неподвижно: «Щас врежу!…»

Бывают у него состояние, близкое к прозрению; он будто мироздание осязает. Но сдает менталитет, и коту под хвост – предтеча гениальных открытий. Будь сей осязатель ученным, в такую минуту отрыл бы теорию относительности. Но в его голове тихий блаженный хаос, мужичок лежит, сморит на звезды, поражаясь лишь ощущению. На востоке такое состояние называют сатори. У нас – предзапойный синдром.

Наш сжигат себя на костре мазохизма. И любит, чтоб прилюдно. И когда у него спросят: «Почему горишь?»

Отвечает: «Пусть знают!».

А– «кто?»

Он сам не знает – «кто».

Но подразумевается все человечество. Он опять заботиться о человечестве….

4

Итак, россиянина сформировал ландшафт. Портянка его души растягивается до Курил. Живя вне границ, как сказал философ, он испытывает трудности не только в области содержания, но и формы. Ему нужно пространство. Войдя в тесный сортир, он непременно скажет «мэ-э!..», а прихожей должен уронить локтем шкаф – волжанин, кто бы он ни был: русский, мордвин, или сухарь-немец, отмякший на волжских ветрах. Говорят, евреи-эмигранты в Израиле тоскуют по святой Руси – ищут просторы на берегу Средиземного моря: лежат вповалку, балдеют далью.

Русский еврей лучше американского, немецкого, и прочего еврея. Он до бесстыдности – наш. Сей уран обогащен у нас хитростью мелкой, парадоксальной, изъеден ржой нашего сомнения, излечен благостью мата, он суть инфицирован нашей ментальностью! И нет уверенности, что внук его или правнук в пятом колене не станет вящим пропойцей или разбойником. И где-нибудь за Ла-Маншем в академическом обществе, разумеющем только шелливский энглиш, вдруг схватит со стола в обе руки вилки и ошарашит общество, но более себя, не весть на каком языке ором: «Сарынь, пля, на кичку!»

Говорят, мы лупили жен, и до сих пор не относимся к ним благоговейно, потому как промчались, узя глаза, мимо школы рыцарства. Но как быть с тем фактом, что жены дружинников, мурз и князей требовали себе новых нарядов, – и покорные мужья, рискуя жизнью, пускались в опустошительные набеги . А для воображений казанских ханум Москва – и тогда ассоциировалась с ГУМом, заветным пределом, и, возможно, Яуза, встречавшая набег мостами да бродами, именно поэтому так назвалась: Яуза (йи аузе) – вход в дом.

Утверждают, что у России свой путь, нация обречена на венец покорства. Но кто оспорит утверждение, что нет страшнее бунтарей наших? Их беспощадность скрыта за хитростью, хитрость – за ленью, лень – за покорством. И этот кокошник смирения, будто на чело розовеющей девы, садят на колтун желтоглазого убивца, согбенно клянчащего на чарку. Посмотреть на попов, летящих с волжских колоколен, на дворян столбовых, за ребра притянутых ко столбам, на войско их – вон оно: движется по реке на плотах, ранжир – от перекладины, по свешенным носкам ног, – и невольно станешь молиться Салавату Юлаеву, бунтарю Аввакуму, и в каждой шашлычной, мелькнувшей на трассе дымящим мангалом, будет мниться памятник сожженной плоти протопопа, разбойничьему вертелу лесных людоедов...

Коль скоро мы смиренны, кто же грабил тогда на дорогах святой Руси? Кто в едином порыве сгорал толпой в старообрядческом пекле? Сплошь жалобами пестрят архивные документы – послания московскому Архимадриду от местных конфессиональных надзоров: аборигены приняли Православие лишь для отвода глаз. Марийцы откапывают своих идолов, и в дни праздников голосят по лесам; чуваши запирают в церковных каморках священников – «Прости, бачка!», – и устраивают в храме языческий шабаш. А татары – те вовсе не сдавали Казань: гвардия унесла ее в сердце – в леса; и ни жестокие картельные экспедиции, ни повальное уничтожение мальчиков старше двенадцати, а позже – девяти лет, не искоренили в народе идей бунтарства. Вместо содранной шкуры вырастала новая. До сих пор лесной татарин в состоянии войны с Московией. Он мудрее чеченца, он владел полумиром, склабится с телеэкрана и льет сладкие речи. Пять веков ему снится отмщение граду и правнуку Мамая татарину Иоану 1V – за поход на Казань, что науськал ему дворцовый татарин Адашев.

В Европе все закончено, скучно, как после брачной ночи. Одно слово – «старушка»... В России же испытывают постоянный оргазм – от разрушения и созидания (молодая же американская нация просто выпадает из ряда, это мутанты с отсутствующей в мозговой коре идеей нравственного и глубокого национального подвига).

. В Англии говорят языком ХV1 века. Атрофия языка!..

А как насчет нашего – «живаго»?... Каноны и догмы для него – все равно что усекновение языка мясного, превращение в кержацкий обрубок!.. Не устоят сторожа-лингвисты, прикрывшись щитом слова «прозаседавшиеся», перед натиском удачных слов и выражений, таких как: « гнал пургу небылиц», «догнал?» (понял, мою мысль – догнал?), «сушит зубы» (улыбается). Эти слова отвергаются, как уголовные, мусорные. Но откуда взяты используемые литераторами фразы: «Кто старое помянет, тому глаз вон!», « кто забудет – тому два!» . Замечено: в русском языке оседали слова и выражения больше каторжанские. И это понятно. Там глубже осмысливали жизнь, поступки, отсюда и – магию слова. В устном виде слова проходит стадию «обкатки», и в рукописях оседает только лучшее, меткое, как на полках библиотек – классика.

А Волга течет. Рвет о каменья кружевной подол с тихим шелестом забвенья былых казней и убийств.

Вскинешь голову. Летит над рекой, кося телом, большая темная птица. Несет в когтях дохлую рыбину. Не удержала, роняет ее в воду. Снижается кругами – не то орлан, не то ворон, трехвековой, древний. Срезает крылом леты…

Далеко, над Ключищами, старая церковь, как перст упреждения, уперлась в небо.

Сними импортную шляпу, поклонись…

(Продолжение следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я