сегодня: 18/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 24/10/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Мизантроп

Айдар Сахибзадинов (24/10/07)

Начало

Окончание

Иван поднялся с кушетки, приоткрыл дверь и вгляделся в темноту. База освещалась лишь по периметру, выступали в темноте корпуса складов, в вышине угадывалась стрела гусеничного крана, на фоне плывущих облаков она будто падала на крышу гаража. Небольшие окна гаража, установленные под крышей, отсвечивали чем-то розоватым, но невозможно было понять, что они отражали: напротив них, и вблизи и вдали, висела сплошная темень. В гараже стояли автопогрузчики и кары, там же рабочие чинили свои легковушки, осенью сваливали самосвалом картошку. Осматривая как-то боксы, Иван пригнулся к стеклу старого «Москвича», при тусклом свете лапочки увидел свое отражение: русые волосы, рваный шрам на щеке, за который дети в школе прозвали его «Пиратом». Образ его в темной глубине, в мистической тонировке, начал преображаться: нос вытянулся в мощное, шерстяное переносье с крупными черными ноздрями, торчали листьями мохнатые уши. Это была лосиная голова. Глаза прикрыты в дремотном величии, безмятежно. Лосиных голов было четыре, они громоздились на заднем сиденье, и было удивительно, что эти мощные животные позволили себя казнить. Иван знал, чей это «Москвич», он принадлежал Павлу, новому крановщику из СМУ. Павел был крупен телом, русоволос, добротно упитан и чистоплотен. Последний раз Иван видел его в раздевалке, после душа тот стоял в белой майке напротив открытой двери своего шкафа, причесывался, глядя в вставное зеркальце на двери, затем взял с полки и налил себе в стакан водки, выпил, стал закусывать сероватого цвета вареным мясом, закидывал в рот один за другим головки чеснока, но жевал аккуратно, слизывал губ крошки хлеба, глаза смотрели светло. Иван стоял рядом, в который раз с глубоко скрытой ненавистью разглядывал его, пытался найти изъян, ходил вокруг, осматривая и одежду его – добротную кожаную куртку, чистые туфли из натуральной кожи, белые носки и вдруг, кивнув на чеснок, сощурил глаза: « А как ты в трамвае, дылда, поедешь? – ведь от тебя будет чесноком разить, как из помойки?» – Павел усмехнулся, лицо довольно осветилось изнутри: « Пахнуть не будет: у меня желудок берет без отдачи, – сказал он самодовольно и с такой уверенностью, что Иван поверил и вслед за рукой Павла, проведшей по животу, глянул на то место, где под белой майкой был у того желудок.

Наверху, по шоссейному мосту, иногда пролетали автомобили, прошивали на подъеме небо светом фар, и опять становилось темно вокруг.

Иван потянулся и взял с тумбочки газету. С первой страницы деланными глазами смотрел в счастливое будущее депутат, холеный дядя, тот, у которого сильно потеют ноги, да еще, наверное, от обилья сил, прущих в загривок, много серы в ушах. Иван газету бросил, подтянул ноги на кушетку, выключил свет и привалился к стене, прикрыл лаза… Надо, чтобы солдаты вели по железной дороге и чтобы по бокам, по песчаному свею, ковыль… А у того солдата, что с рыбой в кармане, спина длинная , а таз широкий, он шагает размашисто, костист и крепок, оборачивается иногда, на лице следы оспы… Что с него взять? он подневолен, выполняет приказ, порой замедляет взор, оглядывая лицо Ивана с тревожным любопытством, – человеку сейчас умереть – но Иван не может его полюбить, не берет его магия палача, и простоватое лицо не кажется красивым, не милы грязные ногти и толстые пальцы, передергивающие затвор, не горька сама минута и не думается вовсе: в кои веки мог бы Иван подумать, что в этом образе его смерть…

Аль пойти поблевать? Поморгаешь, и может, пройдет...

А Павел тот гикнул. Как-то внезапно. Не от желудка, а от инфаркта. Иван так и не успел спросить, почему именно – головы. Куда он дел туши лосей. И сколько он перебил зверушек? Как жаль их, трусливых. Как понятна их смертобоязнь, свежая, не нашенская – человечья, где уж от инстинктов не осталось и следа, а все коммерция: пульку для себя и то повыгодней продадут. Как жаль зверушек, спящих по лесам тревожным чутким сном, и все сниться им, наверное, смерть, и деткам и мамкам. А за ними уж едут из городов с красными харями, с ружьями да водкой и ведет их проныра егерь, страшный своей безошибочностью. И бьют они и мамок и деток спящих , а детки –то малые верят, что мама их защитит, мама может все, а ее первую гонят под светом фар, бьют из окон автомобилей напропалую. Раздеть их самих до нага, с красными-то харями, пустить в луч этот– и бегущих , от страха обдрищенных, из того же окна – пулеметами... А вот юнцы собак начали вешать на улице, каждое утро в проулке собачка висит. Подзывают, берут под грудь, она чует смерть, страшится и какает. Очаруют они, палачи. Милая, схвати за нос да беги, задрав хвост! И почему человек убивает. Право какое? И кто сказал, что венец – он, и образ имеет по подобию, а, может, Бог – птица, или собака! Почему он может съесть медведя, а медведь его нет? Изведут семейство, а после едут домой, садятся за стол и пишут о гармонии. Бога нет, а дьявол есть. Бога выдумали, чтоб с дьяволом бороться, уж больно скверно с одним дьяволом в душе, и порой, как срать, им хочется чистоты…

Первую половину жизни Иван прожил спокойно, верил в конечное торжество справедливости. А потом жизнь начала бить и трясти. И уже не как само собой разумеющееся, не из газетных статей и не из разговоров он узнал, а собственной шкурой , глубинным нутром, исторически, болезненно и трагически, в конце-то концов осознал, что справедливости на земле нет. Нет и не будет. И если взять контурную карту по истории человечества , то ее можно сплошь закрашивать кровью. Недавно Иван видел, как несколько крыс таскают за ухо одну, провинившуюся, и та пищит! Вот общество мудрых!. Избранный клан хвостатого мира! А человек – дерьмо…

На шоссейном мосту уже не было шума, тишина обволокла вселенную, каждый уголок в коморке Ивана. Ивану хотелось спать….И когда грохнул залп, он не слышал, он с наслаждением ел копченную скумбрию, вяленный кусок, впившись с солоноватую плоть сухими протезными зубами. Но из десен слюна, как морская волна, увлажняла зубы и рот, вкус рыбы был неисчерпаем, он попросил ее у солдата, изъявив последнее желание перед казнью, стоял на коленях, грыз и плакал от умиления. А над ним кружил рыжий коршун…

За дверью в те минуты было тихо, лишь подковыляла на трех ногах и уселась у порога Малышка, рыжая лохматая сука. Умница, любимица всех рабочих, нарожала она когда-то щенят. Те выросли в неказистых оболтусов, стали ее притеснять. В дождливые погоды Малышка пряталась под локомотивом, мерно работает двигатель над головой, тепло … Но вот проспала однажды, тронулся локомотив, Малышка успела выпрыгнуть, но оставила на шпалах лапу , по самую грудь отсекло, даже косточка не торчала , а была на груди яма. Исхудала, страшно улыбаясь истонченной мордой, клацала зубами – ловила с остервенением мух , что кружили по жаре вокруг гнойника. Все сидела в углу, завалившись на бедро, не ожидая ни от кого пощады, и жарко горели ее глаза, сбивалось дыхание. На нее махнули рукой. Лишь Иван, щерясь, ползал возле, брызгал йодом на шерсть вокруг раны, делал, как мог, перевязки. Она выжила. Так и жила, уходила на месяцы, видели ее в разных концах города, ума не приложить, как добиралась на трех ногах, вот и сейчас сидела одна-одинешенька, гонимая другим семейством псов, тогда как ее дети передохли, объелись отравы. Той самой от грызунов, что насыпали санитары в раздевалке; однажды техничка убралась, вымела из-за шкафов желтоватые стружки, вынесла в контейнер, малышкино племя попрыгало туда, обожралось сладчайшего яда. А после отрава рвала желудки, собаки расползлись по базе, гасили брюшной огонь в снегу, на холодном железе... Маланья и Нюся те насмерть примерзли животами к стальным кольцам на дорожных плитах Одной лишь Малышке была не судьба, – не смогла запрыгнуть на контейнер на трех своих лапах, вот и сидела теперь одна , остроглазая, с крупной жилой вдоль заостренного носа, глядела нещадно в темноту, стерегла сон Ивана. И дождалась рассвета, утра дождалась.

Первым пришел на базу кладовщик Венер, заглянул в охранницкую, Иван вышел. Сонному еще, закопченному после ночи Ивану выбритый, сытый, выпущенный только что из домашнего уюта Венер, в свежей сорочке, казался до завидного праздничным, беззаботным. Стояло ясное июньское утро, солнечный свет, отражаясь от кремнистой земли, резал глаза и сыпался с неба птичий щебет.

– Кому спишь! – балагурил Венер – Все один. Бабу приведи, хочешь, познакомлю. Титьки , как арбуз!

В железную калитку проходили стропальщики, кладовщики , расходились по рабочим местам и раздевалкам. А Венер все стоял напротив, здоровался с входящими и продолжал нести чепуху, с Иваном он ладил: за восемь лет работы Иван не был замечен в воровстве. И зеленые глазки его весело бегали на припухшем чистом лице, отливающей утренней бритостью. Поредевшие волосы надо лбом просвечивали. Иван нехотя отвечал … Когда раздался грохот у дальним ворот , а после послышался нарастающий стук колес по рельсам, Венер, стоявший к тем воротам и к гусеничному крану спиной, судорожно втянул голову в плечи, пришибленно глянул на Ивана, меря умом расстоянье: гусеничный кран с исполинской стрелой , опрокинувшись от удара, мог достать его концом стрелы по загривку. Они оба поняли, что произошло, и уже в следующую минуту, повернув головы, проводили глазами пронесшуюся со страшной скоростью тройку вагонов. Это были цистерны с цементом, они выбили, как щепки, въездные ворота и умчались под мост, в сторону железнодорожной станции.

Венер матюгался с акцентом, а Иван быстро захромал к ветке и стал глядеть в образовавшуюся брешь вслед вагонам; он думал, куда их на этот раз понесет: на станцию или в тупик… Наконец вдали затрещало, качнулись макушки берез. Вагоны ушли в тупик, сработала аварийная стрелка.

С мутным предчувствием Иван по шпалам заковылял туда. Еще до того от резкого движения, когда он неосторожно метнулся к ветке, у него хрустнуло где-то в шейке бедра, и теперь он прихрамывал.

Минут через пять он был на месте. Посадка была искорежена. Два задних вагона стояли на рельсах, а передний, взрыв буфером землю, брюхом навис над ямой. Черная взрыхленная почва и будто влажно… Иван нагнулся и, щерясь после солнца, постоял вниз головой, привык к темноте: нет, кажется, нет крови…

Сзади кто-то всхлипывал. Иван продрался сквозь ветви кустарника. Закрыв лицо руками, перед ним на кочке сидела женщина . Кажется, невредимая.

– Больше нет никого? – спросил Иван.

– Как же… Вон – мужчина! – плачущим голосом сказала она.

И тут Иван увидел в зарослях распростертого навзничь мужчину. Это был пожилой человек, в черном потертом костюме, вероятно пенсионер. Тело его вздрагивало, изо рта пузырилась кровь.

– Ваш муж? – спросил Иван.

– Нет. Господи! Меня прямо в лоб вагоном!..

Тут подошел азиатского вида парень, прыщавый, с сальными волосами и, судя по виду, с утра пьяный. Он покачивался.

– Если б тебя в голову вагоном тетенька, мы бы тут долго твои мозги искали!– весело сказал он, но увидев лежащего, впился в него глазами и побледнел.

Подходили новые зеваки, кто-то побежал вызывать скорую.

Тело старика дергалось, как оторванная паучья лапка – уже лишенное существа, обессмысленное, и наконец успокоилось, лицо стало серым, как камень.

Иван осмотрелся, отшагнул назад, он стоял посреди железнодорожной развилки, которую пересекали две тропы. Глянул в сторону своей базы, откуда пришел состав, – и все понял. Вот здесь мужчина пересекал железнодорожную ветку и вдруг увидел несущиеся на него вагоны. Он быстро перебежал через рельсы и по тропе вошел в кустарник – как раз ступил на тупиковую ветку ! Иван представил ужас старика, когда из кустов на него бросились те же вагоны, от которых он благополучно, казалось, ушел.

А женщина в рубашке родилась. Она прямехонько шагала к своей смерти. Впереди и чуть правее. Как раз тогда, когда мужчина поравнялся с нею, он получил удар в плечо. Мощным толчком, оторвавшем все внутренности, его отбросило в сторону женщины, в полете он ударил ее рукой (локтем, плечом ) в голову, отчего она, коротконогая, и села на бугорок. Иван еще раз осмотрел местность: да , именно так.

Иван осознал вдруг, что если не сейчас, то уже никогда эта баба не узнает о том, что здесь на самом деле произошло.

Женщина все сидела на бугорке и всхлипывала. Он подошел к ней.

– В голову тя ударил не вагон, а – он! он! – прокричал Иван, горбясь и тыча пальцем в сторону покойного. – Он спас твою жизнь!…

Женщина, будто опамятав, отняла от заплаканных глаз руки и светло и, казалось, с чувством благодарности глянула в сторону лежащего… Но, увидев , что обязана мертвецу, в ужасе закричала:

– Не-ет! Меня вагон ударил!

Люди еще стояли, ждали врачей. В тишине утра всхлипывала несчастная. Солнце ярко освещало под кустом серое, будто выточенное из известняка, ухо покойного.

Чернявый бомж все стоял, заворожено смотрел на труп.

– Он вытянулся и сказал : « У-фф…» – говорил он сам себе с чувством .

И вдруг в тишине, над освещенной опушкой , над жемчужной травой прошла широкая тень. Это было облако, оно пролетело, как большая птица. В солнечной просеке было отчетливо видно, как тень пролетела над станцией, над садами и избами и ,холодная, равнодушная, но будто ища чего-то , понеслась дальше, в сторону Волги, – казалось, это была сама смерть

Иван брел по шпалам обратно .Ноги у него подкашивались, перед глазами ползло зеркальное лезвие рельса и насыпь, грязная, сплошь из красного щебня, залитого машинным маслом – вовсе не такая, по которой водили его каждый день на расстрел.

Апрель 07 г.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я