сегодня: 21/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 02/12/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Жизнь как есть

Que triste es la vida, verdad?

Ольга Газизова (02/12/04)

В прошлую пятницу, за полдень, стояла я на платформе далёкой подмосковной станции и дожидалась электрички. Где-то далеко за Каширой чинили пути, поезда «туда» и «обратно» шли по одной колее, вне расписания, как Бог на душу положит. Короче, электрички не было, и никто не знал, когда она будет. Впрочем, ожидающих у-моря-погоды было совсем немного: бабушка с внучкой, закутанной как капуста, молодая девица, курившая сигареты одну за другой, трое мужичков раннего пенсионного возраста, возвращавшихся то ли с охоты, то ли с рыбалки (при очевидном отсутствии трофеев определить, откуда именно они возвращались, было невозможно), и, наконец, автор этих строк.

Это был первый по-настоящему холодный день первой половины ноября – и именно потому, с непривычки, особенно холодный. Ощущение холода, ветер с редким дождём, тяжёлое серое небо, неопределённость ожидания, покорное и угрюмое молчание моих товарищей по несчастью – всё это, вместе взятое, могло бы настроить на более чем тоскливый лад, но услужливая память подсказала: «Дежа-вю». Ну да, это я уже видела, или, вернее, ощущала в таком же вот примерно антураже, но только три года, ровно три года назад. Правда, не здесь, а в Испании, которую я теперь всё чаще и чаще называю «любезное моё Отечество». Ну да, разумеется, я уже вспоминала недавно эти слова: «Отечество есть то, чего ищет душа наша».

А дело было так. Посетив одно милое моему сердцу и связанное с историческими воспоминаниями древнее имение в Старой Кастилии, я направилась в сторону, где, по моим соображениям, должна была пролегать дорога на Мадрид. Не без удовольствия и наугад долго ходила я по окрестностям, пока просёлочными дорогами да полями не вышла к совсем маленькой железнодорожной станции, вернее, к полустанку с одноколейкой. Платформа была чисто выметена, но абсолютно пуста. На ней не было ничего, совсем ничего – ни вывески с названием станции, ни будки с кассой, вместо которой имелся только приваренный к столбу автомат для продажи пригородных билетов. Автомат работал, из чего я сделала тот логически вытекавший вывод, что поезда мимо этой станции всё-таки ходят и даже (иногда) здесь останавливаются. «Театр абсурда», – сказала я про себя, и это мне понравилось. В дальнем конце платформы чернела какая-то фигура, которую я на первых порах приняла за тюк или мешок. Однако, как оказалось, это был молодой человек, совсем молодой человек, который – не поверите! – сидел, вместо скамейки (по причине отсутствия оной), на самом обыкновенном пеньке. Двадцать первого века и находящейся где-то близко, но отсюда не видимой и не слышимой цивилизации как ни бывало. Окружающий пейзаж был лаконичным, трагичным и, как уже было сказано, абсурдным. Ну да: полное безлюдье, пустые поля с голыми и безобразно изогнутыми оливковыми деревьями и, будто единственный человек во всём мироздании, замерший, застывший и словно бы заледеневший юноша, сидящий на пеньке от каштанового дерева. Молодой человек сидел уронив голову в ладони и поставив локти на колени. Лицо его было скрыто не только ладонями, но и густыми и довольно длинными светлыми волосами, выбивавшимися из-под завязанного на пиратский манер платка. Я деликатно кашлянула. Незнакомец поднял голову и, увидев перед собой женщину, встал, указав рукой на пенёк. (И вы ещё спрашиваете, за что я люблю Испанию?) Я поблагодарил, вынула из китайского рюкзачка газету «El País», расстелила её на пеньке и села. «Что это за станция?» – спросила я его. «Толоса (Tolosa)», – ответил он. «А когда будет поезд?» – «А кто его знает… (Qué sé yo)» – ответил он. Слова его были мягкими и вежливыми, но мне сразу же стало ясно, что говорить ему тяжело, трудно, не хочется, да и вообще – просто невозможно.

Он отошёл несколько в сторону, сел на корточки и невидящим взглядом стал смотреть куда-то вдаль – туда, где уже терялось на горизонте осеннее поле с голыми и судорожно изогнутыми оливковыми деревьями. Он смотрел туда молча и неподвижно и только время от времени издавал что-то вроде стона, звучавшего наподобие трагической песни или молитвы: такое тихое, протяжное, но мучительно-сдержанное «Ай-ай-ай-ай…» Мне стало страшно. «Вам чем-нибудь помочь?» – спросила я. Он посмотрел на меня ясным взглядом совершенно здорового, разумного, вменяемого человека и сказал: «Спасибо. Ничего. Не беспокойтесь».

Я снова села на пенёк, и мы опять замолчали. Прошло ещё полчаса. Поезда всё не было, и я уже смирилась с перспективой заночевать прямо здесь, на этой платформе, потому что кастильский ноябрь – это вам не ноябрь среднерусский. Холодно, конечно, но терпимо. Главное, что ветер тут мягкий и тихий, не замёрзнешь. Я вынула из рюкзака полбатона хлеба и пакет вина (вино для пикников в Испании продают в пакетах, как у нас – сок). Есть одной, в присутствии другого человека, было неловко, и я, тронув моего невольного спутника за плечо, протянула ему вино и хлеб. Он не удивился, не отказался, а, поблагодарив, отломив кусок хлеба, отпил несколько глотков вина и возвратил пакет мне. Я тоже отпила вина и тоже отломила хлеба, а потом в молчании снова протянула то и другое моему попутчику. И так оно повторялось, в абсолютном молчании, ещё несколько раз, пока хлеб был не съеден, а вино было не выпито.

И это была самая священная (скажем так) литургия в моей жизни.

Я уже отчаялась ждать, когда неслышно подошёл поезд. Мы вошли в вагон. Сели друг против друга. Долго молчали. А потом между нами состоялся разговор, и я воспроизведу его в том виде, в котором он происходил. Таким я его запомнила и буду помнить всегда. Он, мой попутчик, меня спросил:

– Adónde vas? («Куда ты едешь?» После совместной и своего рода сакральной трапезы переход на «ты» был неизбежен.)

– A Madrid. («В Мадрид». Как будто в этом направлении можно было ехать куда-нибудь ещё…)

Он немного помолчал, а потом, не изменив тона, произнёс так, как если бы его новая реплика логически продолжала предыдущую:

– Amor y muerte, muerte y amor… Qué triste es la vida, verdad? («Любовь и смерть, смерть и любовь… Как же печальна жизнь, не правда ли?»)

И больше он не сказал уже ничего. Не попрощавшись, он внезапно вышел на одной из пригородных станций, названия которой я даже не успела запомнить. Но почему-то я нисколько не жалею о том, что даже не успела узнать его имени, а он не поинтересовался узнать моего. Да какая разница! Потому что запомнилось и всегда будет помниться только это: тишина, безлюдье, серое и печальное нежное кастильское небо, голое поле с искривлёнными стволами олив, одинокий в своём страдании человек, которому не поможет уже никто и никогда, и, наконец, это безысходное, как в последний день творения, «Ай-ай-ай-ай…» – сдержанное и мучительное, как плач испанской гитары.

...Вот эту, трёхлетней давности, историю и вспоминала я в прошлую пятницу – и когда дожидалась электрички на холодной подмосковной платформе, и когда, уже в поезде, тщетно пыталась согреться, потирая озябшие пальцы.

Ну да, конечно: эта рана неисцелима.

Qué triste es la vida, verdad?

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я