сегодня: 26/05/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 22/12/2010

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Тайна дикого гуся (11)

Василий Тихоновец (22/12/10)

Юрка, хоть и парил нам мозги с отправкой в тайгу дня три, но все-таки доставил к месту строительства. Там торчала грязной кочкой землянка старого охотника, который оставил записку: «В этой аптечке ни хера доброго нет. Ищите меня ниже по течению. Корабельщиков». Искать его, конечно же, не стали, а место для зимнего промысла освободилось. Но в сырой землянке жить и промышлять никто не хотел – место считалось нехорошим. Нам поставили задачу: построить избуху размером «четыре на четыре» за сто шестьдесят рэ. Мы выгрузили на берег пожитки: мотопилу «Дружба», бензин, провизию, инструмент, огромный брезент и посуду. У нас не было ни легкой погонки, ни сетей, ни даже удочек. Но Юра сказал, что через неделю, рядом будет рыбачить Санька Храбрый из Ербогачёна, и уж чего-чего, а рыба у нас будет в избытке. В последний раз мы вместе с Юрой выпили чая и распрощались. Ещё долго слышался то удаляющийся, то приближающийся шум казённого лодочного мотора, а потом наступила тишина. В ней возникали кое-какие звуки, но они только обозначали необъятные границы великой тишины.

Я не знаю, что чувствовал Иван, но мою грудь переполнял давно забытый детский восторг, который испытывает любой засидевшийся дома пацан, когда его отпускают, наконец, погулять, и он несётся к друзьям с диким воплем, похожим на боевой клич индейца. Мы попали в настоящую сибирскую тайгу и первый раз в жизни столкнулись с тем, что казалось абсолютной свободой.

Для начала, как настоящие Робинзоны, мы обследовали свои владения в поисках полезных вещей, для применения в хозяйстве. Зашли в заброшенную землянку, но решили, что жить в ней невозможно из-за вони, сырости и отсутствия печки. Пришлось начинать таёжную жизнь с сооружения чума, благо, что у нас был огромный кусок толстого брезента. В чуме обложили камнями костровище, из жердей сделали лежанки и уже в первый вечер поняли: какое счастье, когда ты одновременно и под крышей, и у костра – под открытым небом. Половину ночи не могли уснуть. Так всегда бывает на новом месте. Курили, пили чай и мечтали.

Санька Храбрый оказался мужиком высокого роста и сухощавого сложения, лет на двадцать старше нас. Служил парашютистом в специальном отряде по тушению таёжных пожаров. Его невыразительное лицо полностью стерлось из памяти. Санька подрулил к берегу на своей «казанке» и попросил помочь с разгрузкой лодки и установкой здоровенной палатки. Он внимательно осмотрел наше хозяйство: чум и первые венцы зимовья из толстенных лиственничных брёвен. Потом взял мотопилу и ловко свалил могучую лиственницу. Дерево со стоном упало поперек глубокого русла Нижней Кривой – речушки, впадающей в Тунгуску. Сначала мы подумали, что Саньке зачем-то нужен мостик. Но оказалось, что замечательной красоты дерево, свалено ради двух кружков дюймовой толщины. Рыбак отпилил их от комля лиственницы, чтобы использовать как подкладку для гнёта – придавливать рыбу в бочках. Это варварство «хозяина тайги» так ошарашило, что мы мгновенно невзлюбили Храброго.

Палатку он установил с нашей помощью прямо на галечном берегу, объяснив, что на продуваемом месте будут меньше доставать комары. В палатке не было привычного для туристов брезентового пола, и отапливалась она печкой, сделанной из листа кровельного железа. Печная труба состояла из четырех жестяных колен и выходила наружу через кусок тонкой жести с дырой посередине, вшитый в брезентовую крышу. Храбрый угостил нас чаем со свежим хлебом и маслом. Потом загрузил в погонку десяток сетей, сел в утлое суденышко и отчалил от берега. Мы вернулись на стройку и молча работали до самого вечера.

Храбрый казался нам лишним: своим появлением он нарушил ощущение чистоты. Такие приходят в тайгу, чтобы взять своё. А своим они считают всё, что попадает в их цепкие руки и продолжение рук: в сети и капканы, в прицел карабина или на мушку ружья. Они чувствуют себя хозяевами. Для нас с Иваном жизнь рядом с подобным типом обещала невольное соучастие в насилии. В то время мы поэтизировали охотничью страсть, потому что не понимали разницы между любительской охотой и промыслом. Мы ещё не знали, что промысел – тяжёлая работа ради денег. Она заставляет выживать в любых условиях, выслеживать и убивать зверя, птицу и добывать пушнину не ради азарта и удовольствия, а для прокорма семьи. Но если промысловиком становится человек без моральных принципов, то в тайге появляется кровожадный зверь, смертельно опасный для всего живого.

Санька вернулся раньше, чем мы закончили свой ежедневный плотницкий урок. Он успел приготовить максу – щучью печенку и икру – вперемешку с картофелем и позвал нас отужинать. Нет более нежного и вкусного блюда, чем жареная макса с картошкой. Ему радуются и рот, и желудок. У Саньки не было ни водки, ни спирта, а у нас с Иваном этого добра уж тем более быть не могло. К спиртному нас не тянуло, а говорить с этим мужиком на трезвую голову не получалось. Храбрый посоветовал нам перебираться в палатку, но мы уже привыкли к чуму, да и жить под одной брезентовой крышей, выслушивая нравоучения этого хапуги, не очень-то хотелось. Вроде бы он ничего плохого нам не сделал, но мы чувствовали, что Санька – дурной и опасный человек.

Иван понимал людей лучше, чем я. Его голова, не забитая литературным хламом, мешающим разглядеть человеческую суть через густую паутину слов, сразу давала точную оценку. Я спросил его в чуме, после вечернего чая: «Ну и как?» Он ответил коротко: «Подонок». Я знал, что Ванька прав, но почему в таком случае мы сидели с Храбрым за одним столом и ели его пищу? Говорить на эту тему не хотелось.

Говорили мы совсем о другом. Именно тогда, в августе 1974 года, в чуме на берегу Нижней Тунгуски, прозвучали первые слова о коммунистической колонии в Восточной Сибири, на создание которой стоило потратить всю нашу жизнь.

В той части СССР, которая начиналась от Уральских гор и упиралась в «железный занавес», от нас ничего не зависело. А открытая борьба с Государством неминуемо приводила в психиатрическую больницу или в зону. Мы слышали фамилии безумцев, которые открыто боролись с беспощадной и тупой властью. Они вызывали сочувствие как безнадежно больные люди. Бессмертие многоголового чудовища под названием КПСС не вызывало сомнений.

В самой серёдке этого лагеря мы решили создать другую систему, в которой было бы не так противно жить. Нам казалось, что построить коммунистическое общество можно только на «чистом месте». Я проштудировал книги социалистов-утопистов, которые официально считались безвредными, и сделал важный вывод: при феодализме или капитализме создать коммунистическую колонию невозможно по причине неразрешимых противоречий между новообразованием и существующим строем. Иное дело, когда такая колония создается на фундаменте социалистической системы. Антагонизма-то нет!

Никто из умных людей ничего не мог возразить. Даже коммунист-отец, даже бабушка – бывший майор НКВД. Иван и я верили в успех и готовы были костьми лечь за эту идею.

Однажды утром, когда костер только начал оживать после ночного сна в толстых, не сгоревших до конца брёвнах, в нашем лагере появилось ещё одно действующее лицо. Им оказался Женька Онегин, пожизненный неудачник и бич. Никто бы не взялся определить его возраст через грязную щетину на щеках и длинные немытые волосы. На вид он выглядел на сорок лет, или на все пятьдесят. Он «подженился» на эвенкийской барышне, а она, будто бы в насмешку, «звалась Татьяной». Татьяна, как почти все эвенкийские дети, получила восьмилетнее образование в школе-интернате и умела читать и писать. Онегин вряд ли знал Пушкина, а потому без особого смущения вошёл в её семью и принял со смирением все антисанитарные условия кочевой жизни, что у русских охотников случалось редко.

Для эвенков их тайга – сама жизнь, связанная с домашними оленями и подчиненная определённым циклам. Любому европейцу она покажется такой же бессмысленной, как существование диких племён в джунглях Амазонки. Для большинства русских охотников эвенкийская тайга была тем местом, где жить стоит только ради того, чтобы свободным трудом заработать, если подфартит, шальные деньги.

Женька Онегин и близко не походил на пушкинского героя, но тоже выглядел естественно: настоящий бродяга и оборванец. Его резиновые сапоги были покрыты многочисленными заплатами из брезента и кирзы, пришитыми к резине сапожным швом. Они исправно служили оболочкой для грязных портянок. Изо всей одежды у Женьки имелись только засаленные штаны от спецовки, «энцефалитка» и куртка из грубого сукна со следами многочисленных ночёвок у костра. Всё это провоняло дымом, пропиталось ондатровым жиром, рыбой и ещё чёрт знает чем.

Молодая жена, Татьяна Сычёгир, могла в ближайшие дни родить Онегину наследника, и Женька даже бросил на время пить, чтобы получить участок и подзаработать на ондатре. За ним, честь по чести, закрепили цепочку озёр на противоположном берегу Тунгуски, прямо напротив нашего лагеря, где эти зверьки когда-то действительно водились. Но к моменту оформления озёр по акту на имя Онегина, последние из ондатр вымерли от одинокой старости и болезней. Участок оказался пустым, а Женька уже взял по неосторожности аванс под будущие шкурки, и пропил его вместе с тестем, тещей и беременной женой Татьяной.

Об этом он рассказал нам, потягивая крепкий чай и мусоля в жёлтых зубах «туберкулёзную палочку» – папироску «Север» из подмоченной пачки. В его погонке валялись снятые капканы и пяток мелких ондатр-детёнышей, не успевших вырасти до размера, нужного приёмщику пушнины. Сама погонка выглядела ещё «душегубистей», чем у Храброго. Под грузом онегинского тела она торчала из воды всего на пару сантиметров. Малейшая волна – и купание в остывших водах Тунгуски обеспечено.

Пока Женька говорил о своих неудачах, Храбрый управился с утренним уловом: в его сети попал десяток небольших щук. Каждая из рыбин распарывалась по хребту от хвоста до кончика хищной морды. Развалив очередную щуку, Санька убирал внутренности и жабры, отделял максу, потом аккуратно укладывал рыбную пластину в бочку и густо солил. Очередная порция прижималась деревянным кружком и грузом из здоровенной булыги. Над местом разделки крутились ещё не улетевшие на юг речные крачки и чайки. С дикими криками они чуть ли не на смерть дрались за рыбьи потроха, которые Санька, смеха ради, подбрасывал в воздух.

Пару щук он отложил в сторону, так как взялся доставить Онегина вместе с его душегубкой до поворота реки, где за сосновым хребтиком была фамильная стоянка оленеводов Сычёгиров. Там, в тёплом чуме, поспевала целая фляга свежей браги, и пришла пора снимать пробу. Просто так, «за здорово живешь», Храбрый не стал бы тратить на Женьку драгоценный бензин. Мужики отчалили от берега, взревел мотор, а мы вернулись к топорам, чугунным брёвнам, выпиленным по мерке из стволов сибирской лиственницы, и мешкам с мохом из рода Sphagnum, используемым вместо пакли. Работа ещё не перевалила за середину, потому что мы задумали построить зимовьё не простое, а с двумя этажами и башенкой. Чтоб осталась память о нашем геройском труде…

Храбрый вернулся ночью. Я слышал, как он причалил и матерился, начерпав воды в болотные сапоги. Потом всё стихло. Брага всё-таки свалила Саньку, он даже печку растопить не смог: прямо в одежде залез в спальный мешок, откуда сердобольный Иван кое-как выманил его кружкой крепкого чая. Утром же, к спасительному «ланчу» из горячей ухи с чёрным молотым перцем, приплыл Женька. Под глазом – багровый «фонарь», руки мелко тряслись с похмелья. На Саньку он даже не смотрел, и стало понятно, что между ними произошел конфликт с последующей дракой.

Рассиживать у костра и выслушивать «прения сторон» нам с Иваном не хотелось. Нас поджидали тяжёлые брёвна. А Женька, выпив кружку ухи, подался вверх по реке. Там, в тихих заводях, попадались «кормовые столики» и «уборные» ондатр, где он собирался раскидать капканы. Часа через два вслед за ним ушла моторка Храброго.

Он вернулся с приличным уловом после полудня, долго возился с засолкой очередной порции щук, а потом позвал нас есть варёную рыбу. Щук в этих местах варят прямо в чешуе. Когда приступили к чаю, Санька сказал, что Онегина на реке не видно, может, заснул с похмелья где-нибудь на берегу. В тот момент мы не обратили на эти слова никакого внимания: погода портилась на глазах, и следовало скорее заканчивать строительство. Юрка обещал привезти тёс на крышу, но, видно, забыл об этом в хлопотах перед очередным промысловым сезоном.

Следующий день выдался мрачным и холодным, из низких осенних туч вместо дождя пошёл снег. На землю тихо падали крупные хлопья, неожиданные для начала сентября. Река стала угрюмой и тёмной, и трудно было представить, что три недели назад Серега, Иван и я купались в ней после земляных работ. Ваня, по совету Храброго, ушёл вверх по реке. Там, в наволоке, ещё попадались выводки рябчиков. У меня болела спина, и я остался в чуме и пёк пресные лепёшки. Мука подходила к концу. Заканчивалось и всё остальное: курево, сахар, растительное масло и крупа.

Иван вернулся неожиданно скоро: за ближним поворотом он нашёл Онегина.

Труп Женьки лежал на берегу, лицом вниз. Один сапог снят, мокрая одежда заледенела под холодным ветром. Поделиться этой страшной новостью было не с кем: ещё затемно Храбрый отправился вниз по реке стрелять глухарей, вылетающих на берег, чтобы наклеваться мелкой гальки перед зимой. Обычно Санька охотился и рыбачил выше по течению Тунгуски, объясняя это тем, что места там глуше и богаче, а если откажет мотор, то добраться на веслах до лагеря намного проще.

Получалось, что только Иван мог наткнуться на труп Онегина.

Или должен был наткнуться?

Работа валилась из рук. Ближе к вечеру вернулся Санька, которого, как нам показалось, совсем не удивило известие о смерти Евгения. Он лишь повторил свои вчерашние слова: «Я и то смотрю вчера: а Женьки-то на реке не видно. Может, думаю, заснул с похмелья где-нибудь на берегу? А оно вон как вышло…».

Слова прозвучали фальшиво, как будто успели прокиснуть во рту от частого повторения…

Иван написал на куске обёрточной бумаги строчки, посвященные смерти Евгения Онегина, нашего современника, бродяги и лишнего человека:

«Тучи в чудовищном молчании землю утюжат…
Воля разбита, разум в отчаянии, царствует стужа.
С криком прощальным на юг унеслась гусей последняя стая.
«Стойте, родные, я уж людей не призываю…
Сволочи! Звери! Так больно, так страшно, так гадко…
Как холодна вода…»

На следующий день у Татьяны, жены Онегина, родился сын.

Санька Храбрый погрузил всю свою добычу в лодку и уплыл в Ербогачён. Работники прокуратуры, прибывшие на место преступления, почему-то даже не остановились в нашем лагере, чтобы задать положенные вопросы. Мы стояли на берегу и размахивали руками, а они старательно отворачивались, и с интересом смотрели на противоположный пустынный берег. Их вполне устраивала версия смерти безродного бича от переохлаждения организма. Был человек – нет человека.

Но помимо этой мрачной истории случилось ещё кое-что, о чём не знал даже Ванька. Лёжа на госпитальной койке, я пока и сам не хотел бы это вспоминать. Но память назойлива… Стараюсь думать о чём угодно, но не получается… В казарме было легче. То Эрик пристаёт с боксом и неотвратимым нокдауном, то отупляющая шагистика на холодном плацу, то утренний кросс в противогазах, то так хочется есть, что все мысли отходят на задний план. А здесь…

Кровать… Палата… Белый потолок…
И никуда не убежишь…
Всё прокручивается в мельчайших деталях…
И кровь будто останавливается и твердеет…
И от страха к горлу подступает тошнота…
И невозможно об этом кому-нибудь рассказать…
И нет доказательств вины, кроме холодного кольца из нефрита…
Оно висит на шее и напоминает: это было…

(Продолжение следует )

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.