сегодня: 21/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 15/10/2010

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Тайна дикого гуся (3)

Василий Тихоновец (15/10/10)

Глава 3

В первой половине дня, пока студиозусы дремали на лекциях, у меня выкраивались свободные часы. Я проводил время в размышлениях на тему «он и она». Расклад мыслей выглядел примерно так: «Он, понятное дело, Враг. Если я решусь его убить и совершу этот полезный поступок, то разобью её жизнь, и она сделается несчастной навсегда».

Весь мой «кровавый опыт» ограничивался случаем с томагавком и «бледнолицей собакой» и однажды совершённым убийством курицы. Стрела с жестяным наконечником была для верности отравлена соком «волчьих» ягод. Показания соседки, труп птицы, можжевеловый лук и колчан с тремя отравленными стрелами перевесили правдивость моих оправданий. Я получил суровое наказание. Но разве оно сравнимо с сибирскими рудниками и скоротечной чахоткой? Или расстрелом? Я живо представил мгновенно поседевших родителей, сестру в чёрном траурном платье, похороны, суд и приговор: «…к высшей мере…через расстрел».

Тупик? Да. Убийство не подходило…

Когда не знаешь что делать – сделай шаг вперёд. Шаг обошёлся ровно в шестьдесят копеек: пачка «Таллинна» и двадцать коробок спичек. Одна тысяча двести спичек были аккуратнейшим образом очищены перочинным ножом от так называемой «селитры». Полученное вещество обладает свойством взрываться от сильного удара. Однако оно может и просто гореть. Процесс, конечно, бурный, но относительно безопасный…

Каждую из двадцати сигарет я освободил от табака почти до самого фильтра. В полупустую сигаретную гильзу закладывалась убойная доза «селитры» от шестидесяти спичек. В качестве шомпола использовался синий цветной карандаш, выпущенный фабрикой им. «Сакко и Ванцетти». Кто они такие я не знал, но карандаш точно подходил по диаметру. Заряд горючей смеси прижимался «пыжом» из табака. У единственного потребителя сигарет «Таллинн» не оставалось ни единого шанса: все двадцать сигарет заряжены самым тщательным образом и уложены в пачку. Следы подготовки к террористическому акту уничтожены.

Мой расчет был предельно прост: студенты дымят прямо в комнатах. Лишь один из них курит «Таллинн». Объект берет сигарету из пачки. Красиво прикуривает. Через три секунды – вспышка. Жертва начинает ругаться матом при девушках. Всё. С этой секунды он для моей сестры – никто и звать его Никак.

Так и случилось. Сигарета. Спичка. Отсчет: три, два, один…. Вспышка. Запах палёной бороды. Рычание… Но вместо желанного мата – таинственное ругательство: «Массаракш!!!» С этой минуты я понял, что сестра никогда не свяжет судьбу с обыкновенным красавцем-мужчиной: любовь безжалостна и слепа. Её выбор обещал сделать их совместную жизнь недолгой, но полнокровной и яркой. Ни одна другая женщина не смогла бы полностью нейтрализовать весь вред, исходящий от этого рыжего типа и, возможно, спасти мир от неисчислимых бедствий. Я видел её счастливые глаза и понимал, что не стоит высказывать опасения вслух. Так можно до конца дней сделаться врагом родной сестре. Мне оставалось мудро молчать.

По настоянию сестры я дважды побывал в опере. И пока Германн добивался правды от старой картёжницы, а толстый Онегин убивал не менее упитанного Ленского, мы пили пиво в буфете театра с Сережей Скворцовым, приятнейшим малым, назначенным мне в провожатые. Он комментировал либретто, чтобы я не попал впросак перед сестрой. Я корчился от смеха и давился пивом. Под осуждающими взглядами подавальщиц из гардероба и строгих старух, сидевших с книгами или вязаньем у каждого входа-выхода, мы уходили задолго до конца представлений, посетив «на дорожку» солидный туалет и освободившись там от ненужных проблем. Решить их в полумиллионном городе с единственным общественным сортиром в здании центрального универмага, можно было только у какой-нибудь тёмной подворотни. Я до сих пор благодарен сестре за то, что она снабдила меня именно таким проводником. Он совсем не умел изображать чопорную серьезность, и только благодаря ему я не возненавидел оперное искусство. Хотя мог…

Спал я в мужской комнате, отличавшейся от девичьей крепким запахом грязных носков, табачных окурков и отсутствием милых безделушек, украшающих казарменное пространство. Каждый вечер, кто-нибудь из обитателей комнаты рассказывал мне историю своей несчастной любви. Грустные монологи эти произносились t;te-;-t;te, после взятия слова, что я никому…никогда… Помню маленького и печального корейца Ни и фотографию его прекрасной кореянки-дюймовочки. Помню Пашу Волкова без передних зубов, с длинными ногами и печатью волчьего одиночества на некрасивом лице.

Эти молодые люди как будто чувствовали во мне трагический опыт неразделенной любви. Она съедала меня изнутри и делала мудрым слушателем, способным на глубокое сочувствие. Я слушал их истории со вниманием человека, сознающего тщетность утешений и способного помочь лишь состраданием, не требующим слов. А может быть, это старшая сестра понимала мои мучения и пыталась с помощью приятелей, имеющих горький опыт любви, деликатно показать чужую боль. Может и так.

Засыпая, я горестно думал о бесконечно длинной жизни, о будущем, в котором уж никогда не найду счастья. И тихо мечтал, что когда-нибудь, лет через тридцать или сорок, если стану совсем не пригоден для приключений и подвигов, то непременно напишу детский рассказец об этой поездке к сестре. И начну его со слов: «Когда мне исполнилось четырнадцать лет, у меня возникла, наконец, возможность хотя бы на неделю оставить изрядно надоевший родительский дом…».

Душа, освободившись от дневных забот, неслышно улетала в родной Свиридовск, чтобы всю ночь просидеть у изголовья любимой девочки…

Родители подарили ей славное и нежное имя. Я смог узнать его только через год…. Как же смешно звучит: «после нашей первой встречи»… Мы встретились на спектакле «Снежная королева» в единственном клубе Свиридовска, где моя мать работала режиссёром. В танце цветов я увидел маленькую ромашку и уж больше никого не замечал. Я не мог ни понять, ни объяснить, почему каждая клеточка моего щуплого мальчишеского тела мгновенно намагнитилась от присутствия именно этой миниатюрной голубоглазой девочки. Никогда ещё в своей коротенькой десятилетней жизни я не испытывал подобного восторга. Тогда мне казалось, что во всем зрительном зале она видит только меня одного и танцует лишь для меня. Ромашка исчезла за кулисами, и продолжение спектакля перестало меня интересовать.

Что-то огромное и страшное заполнило меня изнутри. Оно не помещалось и рвалось наружу. Меня бросало то в жар, то в холод, и с этим я ничего не мог поделать. А то огромное, что не могло во мне поместиться, стало моей душой. До поры она тихо пряталась где-то внутри, сжавшись в маленький комочек. Единственное, что я понял сразу: появилась тайна, и об этих непривычных и стыдных чувствах не должен знать никто-никто на всём белом свете.

Я стал окрылённым семечком одуванчика и мог воспарить в небо….

***

«Плёнка» внезапно оборвалась.

В чуме тепло.

Я плотно зажимаю ладонью смертельную рану, чтобы можно было дышать.

Мой нечаянный убийца-спаситель в глубокой задумчивости смотрит на огонь.

Он ещё ничего не знает. Мечтатель и романтик…

А я знаю, что всего через два года из задуманной им коммунистической колонии сбежит Федя – самый первый колонист.

И я вспоминаю эвенкийских ребятишек.

Другая жизнь и другое детство.

Дикой травой они растут в этой таёжной глухомани …

***

На берегу реки, которая тонкой жилкой тянулась по диким просторам тунгусского края, раскинулась маленькая деревушка. Если смотреть на нее сверху, прямо с неба, то она походит на бесформенную засохшую болячку на нездоровом теле плешивой, местами горелой и как будто выщипанной северной тайги. А вообще-то деревушка с названием Сосна была единственным островком цивилизации на сотни километров вокруг. Русские охотники проводили здесь месяц или два, ждали баржу с продуктами и совсем не заботились об устройстве временных летних гнёзд.

Цивилизация в деревне, если сказать честно, получилась не совсем полноценной. Электричество хранилось только в батарейках транзисторных приемников: дизельная электростанция уже лет пять назад вышла из строя, алюминиевые провода превратились в уловистые «морды» и «корчаги», а столбы, на которых они когда-то висели, давно стали печным дымом. Но ещё остался в деревне фельдшерский пункт с йодом, бинтами, ихтиоловой мазью и валидолом. Ещё стоял покосившийся клуб с вывеской «Красный чум» и вечной «Славой КПСС» над печкой из железной двухсотлитровой бочки, лежащей на боку. А главное, в деревне имелся магазин с небольшим запасом спичек, десятикопеечных пачек табачно-махорочной смеси, папирос «Волна» и «Север», керосина, муки, риса, сухого молока и кильки в томатном соусе. Водка и спирт давно выбраны «под запись» и выпиты. Кое у кого из оседлых жителей ещё оставались сахар и дрожжи, позволявшие сохранять определенный смысл жизни и кочевать по деревне по мере созревания сорокалитровых фляг с брагой. Но брага давала тяжкое похмелье, и все с нетерпением ждали весеннего завоза продуктов, креплёного красного вина и свежей водки, залежавшихся на складах в верховьях Нижней Тунгуски. Запас спиртного позволял кое-как дотянуть с конца мая до октября. В деревне пили все...

Кончался апрель 1976 года. Дятлы дробным перестуком сообщали друг другу о наступающей весне. Медленно оттаивала тайга. Хрупкими ветвями могучих лиственниц она тянулась к ещё не нагревшемуся солнцу. Корявые сучья приземистых сосен походили на узловатые и иссохшие стариковские руки, бескровные и озябшие. Снег порыжел и уже оседал, наливаясь водой. Выпячивались на его поверхности бугорки зимних следов, олений помет расплавлял под собой снег на нартовых дорогах. Местами, на солнечных склонах, обнажился брусничник с уцелевшей прошлогодней ягодой. Хохотали от радости и первого тепла куропатки, бормотали и чуфыркали тетерева. Но трудно было поверить, что совсем скоро листвяги покроются зелёной молодой хвоей, и скупая на улыбки тайга сразу повеселеет.

Потемневшие избёнки на одном конце деревни лепились одна к одной, как старухи, собравшиеся посудачить, а на другом стояли редко, порознь. Единственный в деревне конь шарился в кучах несъедобных помоев. Сено у него давно закончилось, он копытил пожухлую прошлогоднюю траву и жался к людям. Иногда ему доставались остатки заваренной кипятком низкосортной муки, которой обычно кормят собак. Он аппетитно чмокал губами и не обращал внимания ни на лай хозяйки тазика с кормом, ни на запущенное полено. Эвенки качали головами, посасывая самокрутки, но не прогоняли коня. «Однако, не дотянет до травы», – говорили они. И думали о старости, о том, что придёт и их черёд, пусть не нынче, так следующей весной. Думы, едкие, как махорочный дым, слезили ослабшие глаза.

Стариков в деревне осталось совсем мало. Тянет к себе земля, да и годы прижимают к ней всё ближе. Вот бабку Наталью месяц назад схоронили. А земля здесь не пух: промерзла до самого ядра, три воза дров сожгли, чтоб могилу старухе вырыть. Два мужика целый день ямину долбили, а одолели чуть больше метра. Спрыгнул на дно могилы Захарка – по грудь. Мужичонка, как и все эвенки, ростиком не велик, хотя и годами не молод. Прищурил хитро глаза на безусом лице, почесал пятерней затылок и говорит напарнику: «Человек старый, зачем глубоко копать? И так не вылезет». И добавил убежденно: «Хватит ей. Глубоко и так. Хватит. Был бы молодой, тогда мало, а ей хватит». На том и остановились.

Гроб делали русские мужики. Из тех, которых мотает бурливая жизнь, бьёт обо все углы и выкидывает за ненадобностью вот в такие края, где досок нет даже на гроб. Содрали шесть тесин с крыши нартового сарая. Он давно превратился в запас пиломатериала: оленье стадо уже почти всё вырезали, а нарты растащили. Гроб сделали отличный, хоть и материал был неважнецкий. Старики приходили, щупали, вроде как на себя примеряли. Молчали одобрительно и опять уходили в бесконечные, как здешняя зима, мысли.

Появились забереги и уж не перейти реку. Вся деревня от мала до велика ждала с нетерпением, когда река тронется, и всё на ней оживёт. Зашумят моторы, можно будет сплыть в райцентр за двести километров, опять же баржа с продуктами придёт. Прошлый-то год запасы маленько не рассчитали. До завоза ещё месяц, не меньше, а масла уже давно нет, даже постного, последний сахар из заначек пустили на поминальную бражку. Мясо, правда, есть – охотники в деревне, слава богу, не перевелись. Управляющий уже давно ушёл в центр пешком, по нартовой дороге. По делам или просто от скуки сбежал. Кто его поймёт?

А река молчала. Ей было не до людей. Она наливалась снеговыми соками тысяч ручьев, бегущих по распадкам, и готовилась к долгожданному освобождению от надоевшего льда. Он портился прямо на глазах и всё дальше отходил от берегов. Однорукий Алька уже ухитрился поставить возле берега сети. Держа в единственной руке лёгкое двухлопастное весёлко, он шустрил на лодке-погонке по открытой воде. У Альки – вечная папироса в зубах, на бритом лице – счастливая улыбка. Пил он меньше других, но по пьянке доказывал, что вторая рука у человека лишняя, одной вполне достаточно, а вот двух ног для промысла явно не хватает. Алик и без руки получился человеком семейным и хозяйственным, числился на почте радистом с зарплатой, хоть и маленькой, но регулярной и со всеми северными надбавками. У него имелся маленький казённый движок для зарядки батарей деревенской рации, с помощью которой деревня выходила на связь с внешним миром.

Остальные русские мужики, а их было пятеро, считались бичами. Такие люди водились всегда, во всех странах и во все времена. Они открывали с Колумбом Америку, а потом мыли золото на Клондайке, они ловили бобров и ондатру в Канаде, становились бутлегерами и беспощадными гангстерами в американских соединенных штатах. Они заселили Австралию и делали консервы из кенгурятины. Они и Сибирь освоили, перейдя Урал вместе с Ермаком. У каждого бича – биография, свой путь и разбитое вдребезги прошлое среди нормальных людей. О прежней жизни они говорят редко и не первому встречному. Советскому государству бичи обходились гораздо дешевле, чем зэки. Они не требовали пайку, прокорм зарабатывали сами, вкалывая на «комсомольских» стройках, в экспедициях, на лесозаготовках, в старательских артелях, на промысле пушнины и рыбы. В глухой тайге каждый из них мог выйти из избушки и заорать со всей дури: «Наш Генсек – мудак!!!» И тайга либо с удовольствием соглашалась многоголосым эхом: «Так… так… так… так…», либо издевательски переспрашивала: «Как?… как?…как?..»

После поминок по бабке Наталье, трое из бичей подались на весновку в тайгу, мясо добыть и оклематься после загула, а двое остались. Сегодня они пекли хлеб. Есть масса способов выпечки хлеба. Можно, например, при наличии железной бочки, построить рядом с избушкой «печь-пекарню». Хлеб в такой печи бывает готов через час. Вкус его – это нечто непередаваемое, съев за один присест буханку, ты буквально пьянеешь от сытости и полного блаженства.

Рыжий Федька, бывший студент-охотовед, растопил пекарню и, сидя на брёвнышке с молодыми парнями-эвенками, пытался хохмить по поводу напарника:

«Тащи, говорит, Федька, формы. Ну, я сразу дельный совет: а что если, говорю, Димыч, мы все эти ингредиенты в их сложной совокупности, проще говоря, тесто, плюхнем в одну форму? К примеру, в тазик? И в нем испечём? Но Димыч – консерватор. Трудно даже повторить краткое изречение, которое он мне высказал на этот счет. Пришлось бежать к Петровне за формами». Убедившись, что его опять никто не понял, Федька смачно плюнул, с тоской посмотрел на осточертевший лёд и подался в «бичарню» читать прошлогодний номер журнала «Новый мир» и издеваться над Димычем.

Бичарня или «бичхата» представляла собой небольшую избушку, покрытую лиственничной дранкой – нечто среднее между домом и зимовьём. В углу стояла железная печка, которую ушлый Димыч топил сырыми дровами, чтобы реже подбрасывать и не загибаться от жары.

– Ну, как, Федул, пекарня топится?

– Так точно, ваше высокородие!

Федька стоял «во фрунт», страшно выпучив глаза и приложив левую руку к правому виску. Рыжие патлы на его голове торчали мышиными хвостиками. Он ждал команды «вольно».

– Вольно, Федька, вольно. Хлеб подходит. Пойду пекарню проверять.

Димыч вышел. Федька оглядел грязную комнату: две железных кровати у стен, вместо матрасов – засаленные спальные мешки. У окна – стол с не очень чистой посудой, старинный с облупленной краской, стул и чурбак, служивший табуретом. Из-под стола выглядывала пустая алюминиевая фляга. В ней Димыч ставил бражку, вернувшись с охоты. Уже через неделю она поспевала, и он в свою очередь поил деревню. На стенах вместо обоев пришпилены кнопками старые афиши.

«Неужели и мне придется вот так же пропадать? – думал Федька, – вот Димыч – старожил. Каждый год собирается на материк, а дальше райцентра не выбирался. Пушнины сдает на пару тысяч, но дорога в аэропорт проходит мимо магазина. Заходит туда Димыч и видит очередь. А в ней каждый второй – знакомый.

– Ну что, Дим Димыч, как поохотился?

– Нынче неважно, полный голяк. Кое-как продуктёшки оправдал.

– Брось, Димыч, прибедняться. На Запад собрался? В отпуск?

– Да, пора родню повидать. Поди забыли, что живой...

– Ну ладно, вставай передо мной. Люди против не будут. Человек с тайги вышел, нужно ему винишка бутылочку взять? Так или нет?

Очередь гудела, но Дим Димыча пропускала. Когда подходил его черед брать, он лез в карман, долго шарил там и, наконец, выкладывал на прилавок кучу смятых червонцев:

– На все.

Но оказывалось, что красного вина в магазине на все деньги не хватает, нужно идти на склад ещё за одним ящиком, однако есть коньяк…. Очередь уже начинала шипеть…

– Давай коньяк, какая разница, – отмахивался Димыч.

Сразу его окружали «старые друзья». И Димыч, польщённый вниманием и почётом, а их в аккурат так не хватало для полноты жизни, шёл обмывать в ближайшую бичхату очередной отъезд. В конце отпуска он возвращался в деревню потухший и с синяками разной свежести.

– Ну, как, Дим Димыч, родные места? – спрашивали деревенские.

– А ну их! Опять денег не хватило, – проговаривал разбитыми губами отпускник. После загула денег у него оставалось рублей триста. Но этого хватало для закупки продуктов на следующий сезон.

«Вот так и я, – думал Федя, – почти весь год в тайге, а прилечу на материк и двух слов связать не смогу. С колонией всё смутно: главные коммунары в армии. Да и как строить коммуну во всей этой нищете, среди поголовного пьянства и абсолютной дикости? Полный бред. Чистая этнография. В жизни так много разнообразия, а здесь только свобода. Ходи хоть голый, хоть пьяный…. Говори хоть о чем – не поймут…».

Фёдор зевнул, сел на кровать, лениво потянулся за папиросой. Она выскользнула из пальцев и упала на грязный пол. Взял вторую, закурил и лёг поверх спальника прямо в грязных болотниках. «Говорят, – думал Федя, – что в голову лезут всякие мысли. А ведь это неправильно. Мысли лезут из головы. Как черви. Старуху закопали. Прожила здесь всю жизнь. Зачем? Будет теперь лежать в этой вечной мерзлоте. Да и жила она – не жила, а тлела, как головешка. И я тлею…. И кто вспомнит, что топтался когда-то на белом свете Федул…». Мрачные мысли сморили, и он уснул…

…у реки сидел рыжий косматый человек, в набедренной повязке из волчьей шкуры и резиновых галошах. Он опирался на суковатую дубину и смотрел на противоположный берег. Там раскинулся маленький, утопающий в зелени садов, город. Слышалась музыка, сигналы автомобилей, гудок проходящей электрички. На песчаном пляже загорали парни и девушки. Человек жадно смотрел на все это, ноздри его раздувались и, наконец, из груди его вырвался дикий звериный вой…

– Хорош орать, Федька! Я, бляха, язык ошпарил! Лежит себе тихо…. Ну, думаю, спит человек. А он заорал благим матом. Хулиган. Вставай чай пить.

Федя понюхал воздух: в избе пахло свежим хлебом.

– Ну, Димыч, ты мастак. Мне приснилось, будто ты каравай испек прямо в тазике. В деревне каждому по куску досталось, а мне не хватило. Вот я и заорал. Нет, понимаешь, социальной справедливости, дискриминация по цвету волос!

– Ну-ну, сказывай. Я никак не пойму: на кого ты учился? На охотоведа или на комика?

– На трагика, Димыч. Жить или не пить? Вот в чём вопрос, – продекламировал он замогильным голосом. Димыч во второй раз поперхнулся чаем.

– Артист ты, Федька, – выдавил из себя сквозь кашель.

А Федор продолжал истово:

– «Я – Мерлин, Мерлин, я героиня самоубийства и героина!»

– Ты чай пей, самоубийца.

И Федька взялся за чай, откусывая огромные куски от горячей буханки… «Да, – подумал Димыч, – женить тебя надо, паря. Тогда и орать не будешь».

Фёдор вышел из избы поколоть дров. Чурка попалась матёрая, суковатая, и с первого раза не поддалась.

– А ты её по краю ёбни, наискосок…

Федя присвистнул. Советчиком оказался Колька, мальчуган лет пяти, в галошах на босу ногу и с засохшими соплями, сын Клары от неизвестного бича из экспедиции,

– Сударь, вас кто так выражаться научил? – спросил Федька, присев на корточки.

– Никто. Сам.

– Ну, молодец, – Федя в смущении почесал затылок.

– Дядя Фёдор, а скоро лето наступит? – ещё один голосок сзади. Вокруг собирались разношёрстные ребятишки.

– Дядя Федя, расскажи сказку.

Он сел на чурку, и через некоторое время разошёлся не на шутку:

– … и сказал тогда господь Бог: пусть холод скует навечно тунгусскую землю и не будет на ней никогда ни весны, ни лета.

– А бога нет, дядя Федя.

– Правильно, Колька, бога нет. Но это сказка. Не перебивай.

Колька поскрёб под носом, а Федя продолжал:

– Услышали эти слова птицы и устроили птичий базар. По-нашему – собрание. Громче всех бормотали тетерева. Потом засвистели и забулькали рябчики, но их тоже никто не понял. Старый чёрный ворон сказал: «Предлагаю искать крайнего. Вот посмотрите: среди нас, птиц оседлых и местных, самые бесполезные – кукушки. Это вроде как бичи. Терять им нечего, а потому лето украсть у господа бога должны они». Все радостно загалдели, а ворон продолжал: «А мы, птицы семейные, будем отныне предоставлять кукушкам жилплощадь в своих гнездах, и воспитывать их детей». Птицы долго хлопали чёрному ворону, а кукушки без лишнего базара собрались в стаю и полетели за синие хребты, воровать лето. И с тех самых пор в ваших краях лето наступает тогда, когда прилетают кукушки. Вот и сказке конец, а кто слушал, тот молодец.

Фёдор замолчал. Ребятишки стояли вокруг, затаив дыхание.

– Колька, закрой рот и вытри сопли, – скомандовал Федя.

Колька поспешно выполнил приказ.

– А теперь, дамы и господа, бегите домой. Уже холодно.

– Дядя Федя, а когда лето наступит? – спросила маленькая девочка, опоздавшая на вечернюю сказку.

– Ты что, бляха-муха, не слышала? Вот кукушки прилетят, лето и наступит, – наставительно сказал Колька. Дети разбежались по домам, где их особенно никто и не ждал, а Федя ещё долго сидел на чурке и курил.

Ночью тронулся лед.

Вся деревня с утра и до позднего вечера торчала на берегу. Старики-эвенки молча курили, и трудно было прочесть что-нибудь на их лицах. Ребятишки бегали, играли и пока ещё ни о чем не задумывались. Федя сидел на бревне. На коленях – бесценная толстая книга: «Справочник путешественника и краеведа» под редакцией академика Обручева, который когда-то проплыл чуть ли не всю Подкаменную Тунгуску на эвенкийской берестянке. Книгу эту, читаную-перечитанную, Федя даже не листал. Рядом лежала пачка папирос «Волна», и никто не мешал ему сидеть в стороне и курить.

На третий день прошли последние льдины. К вечеру кое-кто спустил на воду лодки, в воздухе вкусно запахло бензином, зашумел чей-то мотор. Димыч с Федей пили чай без сахара, но с сухим молоком и свежим хлебом. Больше жрать было нечего.

– Вот что, Федор, – начал Димыч, – мы тут с мужиками насчет тебя толковали… Пора тебе, паря, жениться. Баб подходящих здесь нет, девок вообще нет, а бичей и без тебя хватает. Человек ты хороший, грамотный. По себе и пару ищи. А от деревни выделяем тебе полторы тыщи рублей. Не на бедность кидаем, а чтобы ты на Большой земле нашёл бабу путёвую, с характером. В таком деле спешить нельзя. Я тебе сказывал, с какой коброй сам жил. И учти: мне на два месяца двух тысяч не хватает, так я же пью. А тут дело серьёзное. Не возьмёшь – людей обидишь. Жену не найдёшь – деньги назад. Пропьем всей деревней.

Димыч выложил три нераспечатанные пачки пятирублевок и вышел из избы. Федя долго смотрел на деньги. Наконец успокоился, взял их, завернул в кусок газеты и бережно положил в карман рюкзака….

На следующий день первая лодка отправлялась в райцентр. Провожала её вся деревня. На берегу появился Колька и закричал:

– Дядя Федя! Кукушки прилетели!

Все сначала засмеялись, а потом притихли. Прислушались. Из ельника на противоположном берегу донеслось ласковое «ку-ку, ку-ку, ку-ку…»

– Ты приезжай, дядя Федя, рыбу будем ловить, – голосок Кольки перекрывал шум заведённого мотора. Когда лодка скрылась за поворотом, Димыч вошёл в свою избушку, закрыл дверь на крючок и сел за стол. Он достал из кармана початую пачку денег и стал раскладывать на кучки. «Так, стало быть, триста на заброску, – Димыч задумался, глядя на жалкие остатки, – ну, а на это как раз можно «родню повидать», а то уж год без синяков…».

Река петляла по тайге, звук мотора то удалялся, то возвращался. А в наволоке, по ту сторону реки, пела свою песню уже вторая кукушка.

***

Кукушки давно улетели.

Никто не намекнёт – сколько осталось жить…

Уже понимаю – не лет, а часов.

Умирать в этом чуме совсем не хочется. Сейчас бы в больницу. Но Тунгуска скоро встанет. Самое неподходящее время – ледостав. Никуда не доберёшься. Да и местные эскулапы для моей раны слабоваты.

Душу бы спасти…

Детство вспомнить…

И обиды простить …

(Продолжение следует )

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я