сегодня: 19/04/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 28/02/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Кони и Блонди #9

Александр Иванченко (28/02/08)

Перекличка с будущим

Рассказ В.В. Набокова «Подлец» и «Шинель» Гоголя

Начало

Продолжение

12

Мы восстанавливаем теперь здесь воображаемый диалог Годунова-Чердынцева и Кончеева в его ранней редакции. Первоначально он содержал большой эпизод, не вошедший в окончательную редакцию «Дара». Несомненно, он полнее расскажет нам об авторе, его литературных пристрастиях и его мастерстве. В известной разделке русской литературы содержался пространный эпизод о Сирине и Гоголе, который писатель впоследствии снял, сочтя, видимо, этот разговор о себе в своей же книге неуместным. На наш взгляд, с этой внутренней полемики с Гоголем и начиналось это место романа, больше того, ради него и был написан весь этот воображаемый спор между Годуновым-Чердынцевым и Кончеевым, а все остальное было подверстано к нему потом. Писемский и Тургенев там только фон. Лесков просто отговорка. Драйверы ритма. Позднее писатель «объективировал» этот разговор о литературе и исключил эпизод с Гоголем совсем. Кроме известного замечания о том, что «мы весь его состав пропустим». Запоздалое оправдание! Надо было уничтожать черновики. После известных слов о Лескове, Толстом и других первых лицах русской литературы там следовал (воспроизводим контекст) следующий разговор о Гоголе и Сирине: –

Кончеев: «Тут я вас уловлю. Разве вы не читали у того же Писемского, как лакеи в передней во время бала перекидываются страшно грязным, истоптанным плисовым женским сапогом? Ага! Вообще, коли уж мы попали в этот второй ряд – – Что вы скажете, например, о Лескове?

Годунов-Чердынцев: Да что ж… У него в слоге попадаются забавные англицизмы, вроде «это была дурная вещь» вместо «плохо дело». Но всякие там нарочитые «аболоны»… – нет, увольте, мне не смешно. А многословие… матушки! «Соборян» без урона можно было бы сократить до двух газетных подвалов. И я не знаю, что хуже – его добродетельные британцы или добродетельные попы.

Кончеев: – Ну, а все-таки. Галилейский призрак, прохладный и тихий, в длинной одежде, цвета зреющей сливы? Или пасть пса с синеватым, точно напомаженным зевом? Или молния, ночью освещающая подробно комнату, – вплоть до магнезии, осевшей на серебряной ложке?

Годунов-Чердынцев: – Отмечаю, что у него латинское чувство синевы: lividus. Лев Толстой, тот был больше насчет лилового, – и какое блаженство пройтись с грачами по пашне босиком! Я, конечно, не должен был их покупать.

Кончеев: – Вы правы, жмут нестерпимо. Но мы перешли в первый ряд. Разве там вы не найдете слабостей? «Русалка» – –

Годунов-Чердынцев: – Не трогайте Пушкина: это золотой фонд нашей литературы. А вон там, в чеховской корзине, провиант на много лет вперед, да щенок, который делает «уюм, уюм, уюм», да бутылка крымского.

Кончеев: – Погодите, вернемся к дедам. Гоголь? Я думаю, что мы весь состав его пропустим.

Годунов-Чердынцев: – Разве не весь его состав умер?

Кончеев: – От вас не укроешься. Впрочем, Гоголь тоже не неприкасаем. Например, Розанов…

Годунов-Чердынцев: Только не говорите мне о нем. Не был бы так раж, был бы не так рыж.

Кончеев: Вы правы, рыжий цвет – эмблема купеческой мудрости. И все-таки, вряд ли Гоголь кому-нибудь из нас дед – фантастически плодородная бесплодность.

Годунов-Чердынцев: – Ну, некоторое потомство все же произведено. Не по прямой линии, конечно, но и не бастард: Сирин.

Кончеев: – Слишком остранен и пристрастен. Его сверхточный язык, на мой вкус, все же уступает в точности неотесанному…

Годунов-Чердынцев: – …комковатому, врубелевскому, гипертрофированному, демоническому … – наперед знаю все, что скажете о нем.

Кончеев: – Все-таки выскажусь. Сирин, в последнем основании, опирается на достоинство самого языка, ища и находя в нем оправдание всему бытию; все слагаемые его мира – из слова. Даже бабочки и шахматы у него, если внимательно приглядеться, это трансформации его языка («Защита Лужина», «Рождество», др.).

Годунов-Чердынцев: – Гоголь тоже упит словами.

Кончеев: – Заметьте, вы сами это сказали. Однако, не упивается ими, как Сирин. Он не выедает слов изнутри, а сам кормит их с ладони.

Годунов-Чердынцев: – Ну, не такие они и кроткие у него, чтобы прямо с ладони.

Кончеев: – И все же вслушайтесь: Вий живет вне слова, прячется за ним; его автор всегда снаружи внутри, а не внутри снаружи, как Сирин. Этим достигается полнозвучие языка, хлопанье крыльев крылатой свиты.

Годунов-Чердынцев: Чудовище выполняло чужие поручения, поэтому не заглядывало в интерьеры.

Кончеев: И все же: избранник не привязывает слова, а отпускает их на волю, только связывает предмет и слово, означающее и означаемое, как бы инфицирует их друг другом, или – лучше –

Годунов-Чердынцев: – … стравливает их между собою, пока одно не затравит другое и не выделит ослепительного сияния, при котором видна магнезия на серебряной ложечке, сама, кстати, излучающая свет.

Кончеев: – Да, лучезарна. Но затем он словно бросает их на произвол судьбы, предоставляя им самим заботиться друг о друге.

Годунов-Чердынцев: – Самонаводящаяся оптика – изобретение позднейшего времени, но Яновский, кажется, научился шлифовать свои стекла до Спинозы.

Кончеев: – Стекла здесь ни при чем. Дело в беспризорности глаза. Такой чем ни вооружай, все норовит отбиться от рук. Словом, дело в необузданности мастерства.

Годунов-Чердынцев: – Точнее, сердца. Только при необузданном сердце слова иногда становятся ручными.

Кончеев: – Сирин…

Годунов-Чердынцев: – Все-таки вы назвали его незаконнорожденным. Не ожидал от вас сентиментальности.

Кончеев: – Не придирайтесь к словам. Вы же понимаете, что мастерство ставит точности языка предел, ибо ограничено мастерством же – это мы часто наблюдаем у Сирина.

Годунов-Чердынцев: – Шутки долой. Вы что не видите, что Гоголь убивает язык. Не обуздывает его, а разнуздывает, взнуздывая. А Сирин бросает поводья.

Кончеев: – Нет, Гоголь никогда не доводит слово до катастрофы. До его гибельной точности, открывая внутри него другую, суверенную природу – какими-то другими средствами. Я думаю, по-настоящему он бежал мастерства. Понимаете ли, Годунов, сердце никогда не мастер, всегда ученик. Но, вопреки дидактике, оно обучает мастера.

Годунов-Чердынцев: – Ну, педагог он был известный. Одна его История средник веков чего стоит – или Всемирная история? Он часто бывал приблизителен и с собою, и с читателем.

Кончеев: – Только по видимости. Кажущаяся приблизительность гоголевского, как и толстовского, языка создает в тексте особую послегрозовую атмосферу, живительный воздух творчества, читательской сопричастности к происходящему не только в событии прозы, но и в тексте самой жизни. Что до приблизительности с собой… Люди лунного света днем часто вообще очень приблизительны: у них ночные заботы.

Годунов-Чердынцев: – Что-то вас потянуло на общедоступные определения. А Сирин, по-вашему, отнимает чувство приблизительности у читателя, лишает его свободы истолкования, ибо резкость его объектива наводится слишком точно?

Кончеев: – Смертельно точно. Под микроскопом, вы замечали, увеличиваются не столько размеры, сколько, другие свойства – беспомощность, мнимость, нежность.

Годунов-Чердынцев: – Зато как отнимешь взгляд от мелкоскопа, мир снова кажется загадочным и цветным.

Кончеев: – Вот этой тайны оптики и не следует лишать читателя. Сирин жестоко пестует и нянчит слово и иногда может занянчить его насмерть, причем не отрывая взгляда от его конвульсий. Спать хочется.

Годунов-Чердынцев: – Сильно же вы его любите, раз Чехова к своей бессоннице приплели. Да чего уж там, скажите лучше: Сирин дышит рот в рот каждому слову, словно пытается оживить утопленника, захлебнувшегося в летейских водах его же прозы.

Кончеев: – Если хотите.

Годунов-Чердынцев: Продолжайте ваш спиритический сеанс, мы все равно в бреду.

Кончеев: Гоголь, бросив младенца у колодца или в стоге сена, а то и просто заперев его в темном чулане, разрешает ему самому напиться колодезной воды, надышаться клевером, или сунуть грязный палец в варенье из редьки, варенной в меду, а сам отправляется на новую жатву. Сирин…

Годунов-Чердынцев: – Лучше пойдем путем зерна, уберем жито в амбары. Жнивье Тютчева и Некрасова мне всегда претило.

Кончеев: – Спасибо. Тогда я вас, быть может, утонченной тучностью удивлю. Язык Гоголя – это сам Собакевич – в смысле дородства, тороватости и соображения себе-на-уме.

Годунов-Чердынцев: … – Похож на средней величины медведя, фрак совершенно медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями вступает вкривь и вкось, которыми беспрестанно наступает на чужие ноги; цвет лица имеет каленый, горячий, какой бывает на медном пятаке?

Кончеев: Именно. Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила…

Годунов-Чердынцев: – Не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз – вышел нос, хватила в другой – вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!»

Кончеев: – Это Гоголь-то не обскобливши? Шутите. Впрочем, это ваша реплика, возвращаю. Конечно, он не дрожал над словами, как Плюшкин, но и не доводил их до зеркальности замшей, у него другие абразивы. Он «Ее облик был скорее моментальным снимком природы, чем кропотливым портретом» не написал бы.

Годунов-Чердынцев: – Сирин бы этого упрека не принял: это проза не его, а героя.

Кончеев: Известные увертки. Вижу, вы очень ранены близостью к Сирину. Подражаете ему? Продолжим лучше о языке-Собакевиче: Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ и у языка Гоголя: держит он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочает вовсе и в силу такого неповорота редко глядит на того, с которым говорит, но всегда или на угол печки, или на дверь. Медведь! совершенный медведь!

Годунов-Чердынцев: – Нужно же такое странное сближение: его даже звали Собакевичем!

Кончеев: – Зная привычку его наступать на ноги, опасливый читатель очень осторожно передвигает своими и дает ему дорогу вперед. Хозяин, кажется, сам чувствует за собою этот грех и все время то и дело спрашивает: «Не побеспокоил ли я вас?»

Годунов-Чердынцев: – А читатель смущенно благодарит, говоря, что еще не произошло никакого беспокойства.

Кончеев: – Вот все же интересно узнать у природы: что у нее действительно считается искусным и тонким: Рубенс или Боттичелли? Гоголь-то думает, что Боттичелли. Природа, полагаю, нет. Но это так, в скобках.

Годунов-Чердынцев: – Не согласен, но все-таки потрафлю вам. Просто, аппетит разыгрался. Гоголь, беря перо в руки, вставши за конторку, хлебнувши щей и отваливши себе с блюда огромный кусок няни, состоящей из бараньего желудка, начиненного гречневой кашей, мозгом и ножками, не чинясь, опрокидывает разом половину бараньего бока к себе на тарелку, или всего гуся с яблоками, и съест все, обгрызет и обсосет все до последней косточки, передохнет с ватрушкой, которая каждая гораздо больше тарелки, а затем набросится на индюка ростом с теленка, набитого всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чем, что все ложится комом в читательском желудке, и мечтая еще быть может о мнишках со сметаною. Читатель, когда встает из-за гоголевского стола, чувствует в себе тяжести на целый пуд больше.

Кончеев: – Ого, как вас разобрало. Берегитесь, чужие интонации заразительны.

Годунов-Чердынцев: – Ничего, у меня от них детские прививки.

Кончеев: – Тогда разрешите и мне поучаствовать в вашем аппетите. Поднявшись из-за сиринских щедрот гость, несмотря на роскошную сервировку и обилие блюд, часто уходит голодный или из-за того, что хозяин неприветлив, или потому, что не распробовал угощения.

Годунов-Чердынцев: – За изысканной скупостью ваших собственных средств всегда различал тучную руку кулинара.

Кончеев: – Ну, положим, самые искусные из мастеров жилисты. Что делать, компенсирую чем могу. Кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь.

Годунов-Чердынцев: – Поэты-то все больше питаются амброзией – извините за невольную перемену блюд.

Кончеев: – Вы имеете в виду бедность? Я бы сказал, амритой непризнания или, точнее, дарами впавшей в беспамятство Мнемозины.

Годунов-Чердынцев: – «Беспамятство Мнемозины» – не худший из ее даров. Когда-нибудь поймете сами.

Кончеев: – Идем дальше? Тоже не жалуясь на отсутствие аппетита, Сирин быстро обмечет все окрестности стола взглядом, затем, не обращая внимания на приглашенных, приступает к блюду аристократически, не забыв заправить салфетку за бабочку, украдкой скользя щетиной по крахмалу и интеллигентно управляется с ножом и вилкой, косясь в газету.

Годунов-Чердынцев: – Газет не читаю.

Кончеев: – … Мелко выбирает рыбью кость, запивает белым вином, многое оставляет нетронутым, за столом молчит… О гостях забывает вовсе и, едва кивнув им, погружается в истребление пыльцы…

Годунов-Чердынцев: – Отмстили все-таки чешуекрылым? А все из-за близости крахмала.

Кончеев: – … Нет, это не Миколка, Родион Романыч, вовсе даже никакой не Миколка, у меня более опасные связи… О присутствующих вспомнит разве к десерту. Ни за что не положит локти на стол.

Годунов-Чердынцев: – Вы забыли о фруктах, Порфирий Петрович. Ритмический провал. Тоже есть где размахнуться.

Кончеев: – Как то есть забыл? А персиковая пыльца?

Годунов-Чердынцев: – Признаю ваше поражение.

Кончеев: – Слова у Сирина тоже вроде живые, со свежими крахмальными складками, но как-то не румяны и астматичны и без гоголевского, что ли, задора, хруста. К ним боишься прикоснуться, словно в стерильной операционной. Антиквариат, не бывший никогда в употреблении.

Годунов-Чердынцев: – Это оттого, что под его словами воздух.

Кончеев: – Может быть. Хотите метафору? В вашем вкусе.

Годунов-Чердынцев: – Валяйте.

Кончеев: – Сирин словно сверхметкий снайпер, всегда стреляющий в единственно смертельное мгновение, нажимающий спусковой крючок в безошибочно точный момент – как раз между ударами своего –

Годунов-Чердынцев: – и читательского –

Кончеев: – сердца – и поэтому поражает цель наповал.

Годунов-Чердынцев: – Изящно. Зато Гоголь палит без разбору из своего дробовика, по-мужицки уродуя слова, у него почти все слова подранки.

Кончеев: – Это и прекрасно: они продолжают жить под крылом птицы. Знаете это сладостное перекатывание живых дробинок под пальцами? Осязание заходится. Не то что у Сирина. Его слово не вскипает под сердцем.

Годунов-Чердынцев: – Локализуйте точнее вашу сердечную недостаточность, Кончеев: в предсердии. Смягчу. Что вы хотите, мы на родине умно-худощавого слова. я бы даже сказал – умно-сухопарого.

Кончеев: – Сердцеведением и мудрым познанием жизни не отзовется его слово, как слово британца, но легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное оно, как слово француза.

Годунов-Чердынцев: – Ибо нет у него слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное гоголевское слово.

Кончеев: – Коробочка…

Годунов-Чердынцев: – Вот к этой прогорклой особе я никогда особенных чувств не питал. Лишняя, как засоренный аппендикс.

Кончеев: – Не потому ли, что, засмотревшись на заезжего молодца и на его застольные пассы, не постеснявшись воскликнула: «Экие ты, барин, забранки пригинаешь!»

Годунов-Чердынцев: – Наши изыскания затянулись, пожалуй. Заразили вы меня вашей бессонницей.

Кончеев: – Тогда еще немного. Гоголь не высиживает слова, как наседка цыплят, а живородит их в кровавом первобытном лоне; Сирин именно высиживает их в своем оборудованном по последнему слову техники инкубаторе и сосредоточенно квохчет над каждым снесенным и не снесенным яйцом. Замороженная клубника со сливками, как он сам бы мог выразиться позднее. Сейчас еще слишком упоен собою.

Годунов-Чердынцев: – Позвольте тогда и мне о бескрылости крылатых. Сирин «опевает» ночь вместе с евангельским петухами, обложив это слово траурным влажным крепом – непостижимое, торжественное, нарядное, как катафалк, слово; Гоголь по-мужичьи «перевистывается» со своими петухами, да так, что мурашки ползут по петухам и их гребням. Какое дикое, варварское слово!

Кончеев: – Еще бы не дикое. Но оно – последняя граница между вами, как между именем и формой, скорлупой и…

Годунов-Чердынцев: – Неужели сейчас скажете, что даже самый пустой орех хочет, чтобы его разгрызли? Не повторяйте банальностей.

Кончеев: Нет, отчего же. Этот орех хоть и праздничный и золоченый, но тоже полнородный. Сирин тоже достигает гоголевской чистоты видения, но, пожалуй, только в «Приглашении на казнь» и «Даре», в некоторых рассказах. Достоевский…

Годунов-Чердынцев: – Обратное превращение Бедлама в Вифлеем, – вот вам Достоевский. «Оговорюсь», как выражается Мортус. Впрочем, после него многое и многим стало можно, в том числе, Сирину. И в Карамазовых есть круглый след от мокрой рюмки на садовом столе, это сохранить стоит, – если принять ваш метод.

Кончеев: – Так неужели ж у Тургенева все благополучно? Вспомните эти дурацкие тэтатэты в акатниках? Рычание и трепет Базарова? Его совершенно неубедительная возня с лягушками? И вообще – не знаю, переносите ли вы особую интонацию тургеневского многоточия и жеманное окончание глав? Или все простим ему за серый отлив черных шелков, за русачью полежку иной его фразы?

Годунов-Чердынцев: – Мой отец находил вопиющие ошибки в его и толстовских описаниях природы. А я к тому же еще и не за серые, а за стальные отливы.

Кончеев: – Да, жалко, что никто не подслушал блестящей беседы, которую мне хотелось бы с вами вести.

Годунов-Чердынцев: Ничего, не пропадет. Я даже рад, что так вышло. Кому какое дело, что мы расстались на первом же углу и что я веду сам с собою вымышленный диалог по самоучителю вдохновения».

Вот часть того далекого берлинского монологического диалога между Годуновым-Чердынцевым и Кончеевым, опущенного в окончательной редакции романа, или, лучше сказать, диалогического монолога Годунова, лирического героя Набокова. Забавно. Жаль, что он не включил его в окончательную редакцию, может быть, из-за ревности к Гоголю – или в предчувствии книги о нем. Особенно восхитительны переходы из одной телесной субстанции в другую, из Годунова-Чердынцева в Кончеева и обратно, так что не разберешь, кому из них жмут ботинки. Толстовская пашня с грачами, вызванная к жизни этой спиритуалистической теснотой башмаков, тоже впечатляет. Мэтр, конечно, играет с читателем в поддавки, мнимо отделен чем-то там от своего собеседника, как будто не знает, что общее сознание охватывает все головы, все тела. Особенно в пределах одной жизни или романа. Границы сознания все-таки прозрачны как виноград, и косточка тела, просвечивающая сквозь туманную плоть ягоды – одевается вовсе не плотью, а, восприятием. Так что не материя защищает и определяет сознание, а наоборот. В общем, не вижу, как одно сознание может быть отделено от другого, если оно не заключено в скорлупу «я». Внутри текста же герои существуют в одном общем сознании – автора. Первичная реальность, с которой имеет дело художник, вся без изъятия состоит из сознания, так что выход ко второй, внешней, он совершает в себе же самом. Забавно еще, как Годунов выпадает вдруг из роли воображаемого собеседника и напрямую – лично – отвечает Кончееву на его выпад против Сирина: «Газет не читаю» – спрятался за самого себя. Зато и Кончеев ему отвечает тоже непреклонно: оно (такое-то слово) – последняя граница между вами, как между именем и формой, скорлупой и ядром. Вообще, Годунов как-то намеренно уступает в этом диалоге Кончееву поэтически пасует перед ним. По видимому, долгие шахматные медитации с одним противником – самим собой – испортили внутренний слух Набокова, и он перестал различать музыку настоящей вражды. Не исключено также, что гнев на собственную уязвлённость тоже мог, послужить причиной изъятия. Самое главное, конечно, в том, что он самому себе не простил своего понимания Гоголя и переложил всю ответственность на собеседника. В другом, может быть, собственное понимание не так неотразимо и беспрекословно. Экие ты, барин, забранки пригинаешь, говорит Набокову прямодушная Коробочка – не зря он обзывает ее аппендиксом, лишним в мире анатомии.

(Продолжение следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я