сегодня: 18/06/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 17/03/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Кони и Блонди #12

Александр Иванченко (17/03/08)

Перекличка с будущим

Рассказ В.В. Набокова «Подлец» и «Шинель» Гоголя

Начало

Окончание

17

Антон Петрович, как Акакий Акакиевич, останавливается посреди себя, недоумевая, где же он находится: то ли посреди фразы, то ли посредине улицы. Как в зеркале, он встречается с двойником себя, рогоносцем Леонтьевым. Насилу он отвязывается от него.

Антон Петрович укрывается в захудалом отеле, намереваясь пересидеть отчаяние и стыд. Входит в номер. Второй раз он бежит с дуэли – на этот раз дуэли с самим собой. «Он вошел, глубоко вздохнул и сел в низкое плюшевое кресло. Он был один. Мебель, постель, умывальник проснулись, посмотрели на него исподлобья и задремали опять».

Ну вот и всё. Вещи снова, как и у Гоголя, оживают и становятся живее всех живых. Присмотревшись к покойнику, теряют к нему интерес и снова погружаются в собственное бытие. Тема кресла, заявленная в начале рассказа, возникает снова, но уже затем, чтобы совершить глобальные погребальные мероприятия и закончить повествование. На этот раз в кресле не Берг, а хозяин рассказа, рогоносец. И он не поднимется из небытия, как Берг, а опустится в него, чтобы задернуть за собой занавес. Берга вообще не было, все это нам приснилось. Ничего не было – ни дуэли, ни Берга, ни Антона Петровича, ни Татьяны, ни Леонтьева, ни рассказа, ни самой жизни. Теперь понятно, из какого небытия возник Берг, поднявшись из своего кресла. То было небытие бытия, бытие намы. Как и тот гоголевский хлыщ, придерживающий картуз, он пришел сюда, чтобы специально напомнить нам об этом. Смотрите, он словно вырезан из ночи, из млечных петербургских сумерек. Тугоплавок, как вольфрам, жаропрочен, как кобальт. В сером габардиновом костюме. Интересно, носит ли он еще свою английскую булавку, бывшую тульскую, и белые канифасовые панталоны? У этого типа обширный гардероб, хватит на всю русскую литературу. Застигнутый за переодеванием, Берг отворачивается и смотрит на свой дивно стачанный каблук. На высоком, под щиколотку, мокасине. Все смешалось в доме Обломовых.

Плюшевое кресло, топкий эквивалент оформленного хаоса, снова является на сцене и поглощает все, что было вокруг него. Перед этим оно чуть не засосало Гнушке. Из него возник Берг. Из него появился сам рассказ. Потому что на самом деле, в начале рассказа, из кресла поднялся вовсе не Берг, даже не Антон Петрович и все, что окружало его, – а безымянное художественное самосознание, обретшее в нашем лице хозяина. Теперь все они вместе с рассказом уходят в него навсегда. Чтобы перелиться в новые совершенные формы. Следует целая серия несущественных, поцарапанных от частого просмотра, кинокадров, зритель вот-вот встанет и уйдет из кинотеатра, и вместе с ним кончится картина. Последние звезды и трещины монтажной склейки догоняют его в спину.

Уже на улице нас достают последние склейки памяти, солнечные, лучезарные, но и они тонут в чем-то мягком, ватном: «И, сгорбившись, прикрыв ладонью глаза, он задумался <…> И, подумав о Тане, он застонал и сгорбился еще напряженнее. Ее голос, ее милый голос. Быстроглазая, легкая прыгала на диван <опять маски кресла, псевдонимы угасающего сознания> и сразу поджимала ноги, и юбка кругом вздымалась шелковым куполом и опадала опять. А не то сидела у стола, так неподвижно, только изредка мигала и, подняв лицо, выпускала папиросный дым. Бессмысленно…

И, постанывая и хрустя пальцами, он зашагал по номеру, стукаясь о мебель, не замечая, что стукается. Случайно он остановился у окна, взглянул на улицу. Сперва улицы не было видно из-за тумана в глазах, но туман рассеялся. Появилась улица, какой-то фургон, почтальон Михеев, чуть не упавший с велосипеда, старушка, осторожно покидающая тротуар. И по тротуару медленно брел Леонтьев, читая на ходу газету; прошел, свернул за угол. Договорился о чем-то там сам с собой, вынырнул снова. Навстречу ему, по другой стороне улицы, шла Анна Никаноровна, параллельно ему и рассказу. И почему-то при виде Леонтьева и его жены Антон Петрович осознал всю безнадежность <…>»

18

Ну, вот и все. Острые углы мебели, о которые так больно стукался Антон Петрович, как о воспоминания, сама мягкая мебель и память, утонули в мягкости кресла, из которого вышли в начале рассказа. Герой рассказа надежно погребен. Все сопутствующие ему обстоятельства тоже. Погодите, он только съест ещё жирный бутерброд, который ему принесла горничная, иначе рассказ не захлопнется. Он дожёвывает его из-за могилы, подтеки жира бегут по подбородку.

Воображаемые круги по воде, бегущие над исчезнувшим бытием, свежий могильный холм, стынущие на ветру цветы. Рябь переходит в волны, волны в ветер. Поднебесьем идут облака. И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть… судьба сама еще звенит. Художник хочет спасти если не звуки, то хотя бы призрак звуков, что-нибудь из погибающих вещей (поэт спасти не может звуки, как уберечь молву от скуки, но может – отзвуки сберечь). Хотя бы самую боль острых углов мира, или воспоминание о ней. Хотя бы утопающие, всё ещё живые, но уже наглотавшиеся ледяной воды, борющиеся одна с другой перчатки героя, увлекающие друг друга под воду, – они тоже уже не принадлежат рассказу.

Тяжелый багор темного писательского воображения взвивается на длинной веревке и падает в воду. Левая уже как камень шла на дно. Правой опять не стало видно. Через две секунды, быстро уносимая течением, левая снова вскинула руками; но в это же время из другой волны почти по пояс поднялась над водою правая. Она бросилась на нее, как сильная щука на мягкоперую плотицу, и обе более уже не показывались.

Держались еще только на поверхности рассказа недоеденный жирный бутерброд в разводах радуги и монокль Антона Петровича. Куда их? Ну, это проще всего: солнце, отраженное стеклом монокля в глубь рассказа, прячет их в набегающей тени. Ветер, неприкаянные куски поминальной снеди, по соглашению с покойным терзаемые кладбищенским вороньем. И стынущие цветы на могиле Берга, перевитые траурной ленточкой то ли монокля, то ли пенсне Антона Владимировича Чехова.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я