сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 23/01/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Кони и Блонди #5

Александр Иванченко (23/01/08)

Перекличка с будущим

Рассказ В.В. Набокова «Подлец» и «Шинель» Гоголя

Начало

Продолжение

Дуэлянт меряет шагами комнату, пытаясь измерить остаток жизни. Одиннадцать шагов. Две такие небольшие комнаты, и за ними Берг. Как на расстоянии вытянутой руки. Достает когтями до мякоти сердца.

Он берёт в руки разрезательный нож (тема крови, воображения, чтения, бумаги), прицеливается… Нет, лучше вот это пресс-папье (снова картон, папье-маше, дуэльная бледность бумаги; орудие убийства, конечно, реквизировано у классика). И в это мгновение, держа перед собой пресс-папье, изображавшее попугая, он понял, что будет убит.

Вот и всё, что нужно для осознания смерти: картон, женщина и попугай. Три условия, достаточные и необходимые. Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой. Трёхголовое божество майи.

У Толстого в «Крейцеровой сонате» есть замечательное место, где Позднышев, главный герой повести, ревнуя жену и как будто желая убить её, всё же не смеет сделать этого и прицельно целит мимо. Схватив со стола тяжелое пресс-папье, он швыряет его в супругу, в то же время старательно избегая попасть в неё. «Я очень хорошо целил мимо», – говорит ревнивец. То же делает и Антон Петрович, и по тому же поводу, но только в воображении.

Несложная довольно коллизия, банальный жизненный сюжет, тривиальный психологический жест, который каждый в жизни применял хотя бы символически (целясь, например, во врага не тем словом, а этим, подкладывал под одно чувство другое, лгал улыбкой) – но если расширить её значение до нашей ежедневной, ежечасной жизненной практики, старательной увертки от главной, единственной в жизни цели, чтобы не попасть в нее, – она становится чудовищно правдивой и безжалостной. Но Антон Петрович делает это воображении, в бреду: целить мимо в воображении, это чего-нибудь стоит. Это значит попасть – в самого себя.

«Около десяти он решил лечь. Но спальня была табу. С большим трудом он отыскал в комоде чистое постельное белье, переодел подушку, обтянул простыней кожаную кушетку в гостиной. Раздеваясь, он подумал: «Я в последний раз ложусь спать». «Пустяки!» – слабо пискнула какая-то маленькая часть души Антона Петровича, та часть его души, которая заставила его бросить перчатку, хлопнуть дверью, назвать Берга подлецом. <…> Хорошо бы что-нибудь на ночь почитать, – в последний раз. <…> Полночь. Пять минут первого. Завтра стало сегодня. У меня сегодня дуэль. <…> Он вновь пробовал успокоиться. Но происходили странные вещи: книга, которую он держал, называлась «Волшебная гора», а гора по-немецки – Берг. <…> И тогда Антон Петрович сделал самое скверное в его положении: он решил уяснить себе, что такое смерть».

Последняя фраза – один из ключевых моментов рассказа и всего творчества писателя. Весь этот длинный пассаж подводит к нему. Берг реальный и Берг вымышленный пересеклись в названии книги и встретились в точке отменяющего себя сознания. Уяснить себе, что такое смерть немедленно, безотлагательно, до самого основания. Нельзя больше жить так, без этого знания. Как сознание может осознать в себе конец самого себя, не осознать – а реально пережить это знание, так чтобы обрести опыт конца, но так, чтобы не умереть с этим знанием совсем, а продолжать жить, зная, понимая все, включая то и это? Встать на цыпочки внутри самого себя – и попытаться выглянуть из тюрьмы, как сделает это вскоре Цинциннат в своей смертной камере, выглядывая в высокое окошко; но ничего не увидит, а лишь прочитает на тюремной стене в подтверждение тщетности своих попыток безнадежный слоган другого приговоренного: «Ничего не видно, я тоже пробовал». Почти отрадное в своей безнадежности знание. Завещание всем ищущим «окончательной» истины.

Все, все настоящие герои встают на цыпочки и пытаются выглянуть из камеры смертника: и Цинциннат Ц., и Антон Петрович (к моменту своей отчаянной гносеологической попытки он уже окончательно освобождается от шлейфа чужого отчества), и Гумберт Гумберт, и Лужин, и Король, Дама, Валет, и герой «Отчаяния», и герой «Дара», – и, конечно, сам герой отчаяния и дара – все стоят на цыпочках внутри себя, пытаясь уяснить себе неясное будущее. Оттого так подробен мир героев Набокова, что они рассматривают смерть в упор. В красном свете хорошо видны детали изображения. Представляю, как тщательно, как прикровенно ощущает последние мгновения приговоренный к декапитации, как зрит, слышит, обоняет, осязает, вкушает – понимает – на плахе всякую трещинку и соринку его шея, бесконечно долго сближаясь с топором. Князь Мышкин, наблюдающий не чужую, а собственную казнь.

Под этим занесенным топором всегда живёт настоящий мастер и никогда не забывает об этом. Он подробностью своего зрения, слуха, осязания выкупает себе у вечности время, быть может, само бессмертие в котором смерть невозможна, и отменяет неизбежность. Он выкупает себе имя.

Поразительно, как много света выделяет мысль о смерти, равносильная, может быть, только мысли о Боге; она, освещающая собой все окрестности ада, достает до рая. В ней прячется сам Бог, оборачиваясь то смертью, то бессмертием. Что делать с безбожниками? Сперва убедить их в существовании конца. Другому аргументу они не поверят. Я всегда подозревал, что Он зарядил себя живой энергией небытия, чтобы быть увиденным всеми. Но почему все-таки эта мысль всегда приходит не вовремя, ей никогда нет места в душе, хотя она занимает собою ВСЁ. Хотя из неё самой и состоит душа, из её подноготной боли. Если есть начало у мировой иллюзии, она берет начало из этой боли. Никогда не опровергающей себя.

Антон Петрович на самом деле, как и Цинциннат, не хочет выйти из тюрьмы и узнать. Удивительно, как он все время прячется за решеткой самого себя, отдаляя от себя неизбежное, – проходит мимо зеркала и видит свою пижаму в полоску, зябко кутается в плед, конечно, тоже клетчатый, в ржавую тюремную клетку; Гнушке, утешая его, вытирает ему слезы клетчатым платком. Да и бергова записная книжка тоже, уж он постарался, в мелкую тюремную клетку, с целым погостом арестованных крестов. Видеть смерть из безопасности, из уюта своей теплой крови, а не в открытом поле не умеющего договариваться с самим собой сознания, не на иудином сквозняке дружб и любовей, а из тюремной крепости добровольного заточения, да еще в зеркале, умножающем несвободу, – и защищаться от ужаса иллюзией, тюрьмой, кажимостью тюрьмы, тюрьмой иллюзии – лучшая в мире защита. Для этого придумано само искусство. Так и поступает мир со своей свободой.

Всюду зыбь, тень, тлен; самое прекрасное, что есть в мире, – облака, женщины, – состоит из небытия.

«Нужно будет сохранять полное хладнокровие, – думает герой, – говорить со всеми вежливо и спокойно. Спасибо, я уже стрелял. Теперь ваша очередь. Если вы не вынете папиросу изо рта, то я стрелять не стану. Я готов продолжать. Спасибо, я уже стрелял. Спасибо, я уже смеялся».

Позвоночник, пересчитав собственные позвонки, холодеет от ужаса. Эти слова могли бы расхохотать камни, размозжить и одарить пониманием бездарность. Ими можно исцелять умалишенных. Отправьте немедленно этот абзац в институт Сербского, и освободите исцеленных. Всех остальных, кто не понял этого, в сумасшедший дом. Самое последнее и главное, в чем совпадал Набоков с Гоголем, – это ощущение запредельного ужаса среди тишины и солнца. Их обоюдный безмолвный смех и состоит из солнца и тишины, как полярное сияние Маханамы.

Антон Петрович старается вообразить себе поведение дуэлянтов – свое собственное и Берга. Пока их секунданты, уже по ту сторону, потусторонне живые, плетут свой заговор против них, в сговоре с травой и всеми живыми. Он вот так, непринужденно, по-хлестаковски: (возможно, обману смерть пародией), поставит ногу на пень, и будет, позевывая, ждать. Муравьи, бросив поклажу, почуяв труп, заползут ему в ботинок. Но что, если и Берг встанет так же – ногой на пень, симметрично его высокомерию и позе? Чтобы передразнить его. Выйдет безобразие. Изверг. Берг. Словно вырезан из презрения. Симметричен всему и самому себе. Тугоплавок, как вольфрам, жаропрочен, как кобальт. В светло-сером фланелевом костюме. Даже тень его ему ненавистна. По-обезьяньи кривляясь сама с собой, она не замечает его тени. Даже материя его костюма, младенческая фланель, избранная для поединка, – издевательство, насмешка. Сам-то Антон Петрович во фраке, – если не формы, то содержания. Неужели не заметно?

«В столовой часы прозвонили пять раз. Антон Петрович с огромным трудом, дрожа и кутаясь в клетчатый плед, поднялся – и опять задумался, и вдруг топнул ногой, как топнул Людовик, когда сказали ему, что пора ехать на эшафот. Ничего не поделаешь. Казнь неизбежна. Нужно пойти мыться, одеваться. Чистое белье и новый черный костюм. И, вставляя запонки в манжеты рубашки, Антон Петрович подумал, что вот, через два-три часа, эта рубашка будет вся в крови, и вот тут будет дырка. Он погладил себя по блестящим волоскам, которые спускались тропинкой по теплой груди, и стало так страшно, что он прикрыл ладонью глаза. С какой трогательной самостоятельностью все сейчас в нем движется, пульсирует сердце, надуваются легкие, бежит кровь, сокращаются кишки, – и это внутреннее, мягкое, беззащитное существо, живущее так слепо, так доверчиво, это нежное анатомическое существо он ведет на убой…»

Снова Антон Петрович отзывается будущим эхом в Цинциннате: «А я ведь сработан так тщательно, – подумал Цинциннат, плача во мраке. – Изгиб моего позвоночника высчитан так хорошо, так таинственно. Я чувствую в икрах так много туго накрученных верст, которые мог бы в жизни еще пробежать. Моя голова так удобна…»)

Перечитайте это место рассказа как единую фразу, вдохните её простор, пройдитесь босиком по её стерне. Владимира Набокова часто называют виртуозом и чуть ли ни шоуменом стиля – с явным неодобрением этого стиля. Где вы видите здесь стиль? Поднимите мне веки. Если уж мы в цирке, – посмотрите вверх и убедитесь, что этот акробат работает под куполом без страховки.

(Продолжение следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я