сегодня: 18/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 12/05/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Провинциальный остров Л.

Анна Толкачева (12/05/06)

Начало

Продолжение

3.

Мне приснилось, будто я в полярной экспедиции, и у меня цинга. Зубы расшатываются и вынимаются, я держу их в руках, подношу к небольшому костерку и рассматриваю, держа ладонь в неровно мерцающем оранжевом свете. Огонь обжигает пальцы и обдает сухим жаром лицо, а вот спина дико мерзнет, будто по ней пляшут ледяные иглы. Нужно повернуться спиной к костру. Я сделала усилие, чтобы расправить затекшие ноги, и… проснулась.

Саша-большая сладко посапывала, завернувшись в оба одеяла. Естественно, я в своей короткой ночнушке с веревочками вместо рукавов покрылась гусиной кожей. Было даже холоднее, чем обычно. Я дотянулась босой ногой до разукрашенной рыбками батареи. Ледянущая! Вода в трубе обиженно булькнула. Ну, правильно, отключили! Опять где-то авария.

Поеживаясь, я натянула спортивный костюм и носки. На цыпочках прошла в комнату к Фионе Юрьевне и набросила на старушку поверх ее байкового одеяла шерстяное, а на ноги положила свою куртку-пуховик. Вернулась к себе. Попробовала растолкать Саньку, но она, бесстыжая, только застонала и, не просыпаясь, так соблазнительно провела по пухлой верхней губе языком, что у меня по спине опять забегали ледяные иголочки. Возбужденная Сашка была страшнее холода. Я проглотила полфлакона глянцевых пуговичек валерьянки, запила минералкой, сжалась в комок в кресле и провалилась в темноту без сновидений.

Во второй раз я проснулась от дребезжания ложечки в чашке. Моя сестра заваривала себе растворимый кофе. Она была в пушистом свитере под цвет новых обоев – изумительное бирюзовое облако.

– Сашка, к чему снятся зубы? – спросила я. Разнообразные сонники, как и гороскопы, – это ее конек.

– К похоронам, – равнодушно бросила сестричка, откусывая от бутерброда. – Кофе хочешь?

Я не хотела кофе. Я сорвалась с места – и к бабе Вере. По морозу в пятнадцать градусов в тонкой спортивной курточке. Не могла же я стянуть пуховик с озябших ног Фионы!

С бабой Верой было все в порядке. Но раз уж я пришла, то перемыла посуду, простирнула и развесила на веревках во дворе белье, приготовила картофельное пюре для Любочки. Ну, и пообедала у Митрофановых. За Фиону я не беспокоилась – с ней же Сашка. В половине второго я уложила Любочку спать (она с удовольствием соблюдала детсадовский режим) и распрощалась с бабой Верой до завтра.

Никакого завтра не было. То есть оно наступило, наверное, для кого-то, а для меня еще три дня продолжалось тягостное сегодня с беготней на ватных ногах по нелепому кругу: морг, загс, собес, телеграф, церковь, фирма ритуальных услуг, снова морг…

Фиона умирала одна в пустой заледенелой квартире. Саша-большая даже не подумала посидеть рядом с ней, вызвать «скорую», позвонить мне (хотя я оставила ей номер телефона Митрофановых). Она ушла к какой-то своей институтской подружке и проболтала с ней до ночи. Поскреблась в дверь этакой виноватой мышкой без семи минут два, когда я в третий раз намывала полы.

Кстати, я так до майских праздников и проходила в спортивном костюме. Носить пуховик, которым была укрыта покойница, не решилась. Не из брезгливости, нет. Скорее, это была дань уважения к тайне смерти, что ли. Я замотала куртку в два Фиониных одеяла и отволокла этот большущий мягкий сверток на помойку. С опозданием подумала, что надо было бы сжечь, а то бомжи вытащат и будут носить, или еще продадут кому-нибудь.

Но это все было потом, а пока шла своим чередом унылая предпохоронная возня. Все, что я делала, было оговорено законом или ритуалом и представлялось мне не иначе как в виде тягучего ручья из серой рисовой кутьи с алыми капельками пластмассовых цветов. Я позвонила по всем номерам из Фиониной пухлой записной книжки, и в квартире собралось не меньше сотни ее телефонных подруг, коллег по школе во главе с немолодой, но бойкой директрисой, учеников, почти таких же пожилых, как она сама. Они бродили туда-сюда, и мне, наконец, осточертело выключать за ними свет, поправлять поплавок сливного бачка в туалете, оттирать с содой коричневый чайный налет с хрупких сервизных чашек. Я села на корточки, приникла лбом к все еще ледяной батарее в алых земляничинах. Не было рядом милой моей Сашеньки. Значит, я ошиблась, сказав однажды, что мы ни на миг не расставались? Она перебралась к родителям как раз в тот момент, когда мне было особенно тяжело и горько. А мальчика Сашу я сама прогнала. Он так навязчиво предлагал свою помощь, что мне сделалось тошно от его никчемной заботливости. И я сказала:

– Сань, я вообще-то здесь соцработник. А ты здесь вообще никто. Так что, иди, пожалуйста, разукрашивай горшки по месту основной работы и не лезь не в свои дела.

Он ушел. Обиделся, наверное. Но мне в тот момент было наплевать. Фиона умерла, моя сестра-подруга-любовница меня бросила, в квартире хозяйничали чужие тетки. Про квартиру я еще не знала ничего, мне не приходило в голову, что она мне завещана, что через шесть месяцев я могу оформить свидетельство о собственности. То есть, я была уверена, что здесь нет ничего моего, кроме мертвой Фионы, Фионы с острым птичьим носом и скрюченными лапками. И мне хотелось положить ее в коробку на вату и закопать потихоньку в лесу, как в детстве закапывала птиц, которых не удавалось вылечить. А посторонние толпились вокруг, мешали. И мальчик Саша утомлял меня больше всех – может быть, именно тем, что сопереживал искренне, по-ребячьи. Вдруг возникло жгучее желание пнуть его каблуком под тощий зад, чтобы летел кувырком с лестницы. Ну, я и пнула. Словами, конечно. Только это еще больнее, чем просто, без причуд, ударить.

А потом, когда карусель старух в черных платках перестала мелькать перед глазами, я обратила внимание на толстого дядьку в длинном пальто. Кажется, он и в помещении не снимал этого пальто – ну, и неудивительно, холодина же. Это оказался сын Фионы Юрьевны. Как зовут его, не помню. Где-то сохранилась его визитка, можно разыскать и посмотреть, но почему-то не хочется. Я привыкла называть его про себя просто Сын. Только про себя. Вслух, из моих уст, это звучало бы дико: он был, наверное, старше моего папы. Но я никому о нем не рассказывала.

Так вот, именно Сын и сообщил мне о завещании. Мол, через шесть месяцев можете распоряжаться квартирой как своей собственностью. Я растерялась, заойкала. Потом, чуть-чуть подумав, спросила:

– Вы не обидитесь, если я ее продам? Видите ли, жить я могу пока и у папы с мамой, а вот деньги до ужаса нужны.

– Понимаю, – вздохнул он. – Зарплаты у вас, соцработников, не директорские. Да и у родителей, верно, та же ситуация.

– Вот насчет этого не угадали, – усмехнулась я. – Мой папа – предприниматель. Не олигарх, конечно, но по местным масштабам очень даже ничего. И деньги мне не на прожитье нужны. Хочу свою фирму открыть. Ну, вроде бюро добрых услуг. Уборка там, ремонты, няньки, сиделки…

– А что же у папы денег не попросите? – поинтересовался Сын. – Боитесь, что не поддержит идею? Идея-то, честное слово, замечательная.

– Так я и говорю – не миллионер он. Лишних денег столько нету, а нелишние – они же все в обороте, – я грустно усмехнулась и добавила. – Просила уже. Не хочется во второй раз всякие неприятные слова выслушивать.

– А если бы какой-нибудь, как вы выражаетесь, «миллионер» дал вам взаймы сколько-то денег, вы бы остались жить в квартире? Видите ли, моя мама хотела… она мне писала об этом… ведь у нее здесь библиотека, книги…

Он говорил долго, путано, сбивчиво. И я, перебив его, спросила:

– Вы насчет «взаймы» просто так или… как?

– Или как! – обрадовано кивнул он. – Запишите мне номер своего счета, когда вернусь в Петербург, переведу вам… – он назвал сумму, и я опять ойкнула. – Этого хватит?

– Ага. Конечно, – пролепетала я.

– Только… Можно дать вам совет? Оформляйте не как фирму, а как индивидуальное предпринимательство. Поверьте, возни с налогами намного меньше.

Вот с этого момента все и закрутилось.

4.

Я оформила предпринимательство на себя, но мы с сестрой сразу условились, что это будет наша с ней общая фирма, на двоих. Обе будем равноправными хозяйками, и все доходы пополам. В квартире все еще было холодно, и мы лежали на диване, обнявшись и завернувшись в два одеяла. Планировали. То есть, это я вслух планировала, фантазировала, мечтала. Она же радостно во всем со мной соглашалась. И то сжимала, то гладила под одеялом мою руку. И шептала мне на ухо всякие глупости. Про то, какая я умная и сообразительная, и про то, что у меня наследственный коммерсантский талант. Наследственный – это не из-за папы-предпринимателя, а из-за наших с ней стародавних родственников-купцов. Ну, полная чепуха! Если бы наши пра-пра-пра были талантливыми предпринимателями, иначе говоря – богатыми, разве они остались бы в революционной России служить счетоводами, голодать и мерзнуть? Небось, собрали бы в мешок бриллианты и умчались в теплую Францию. Или их бы потом при Сталине репрессировали. Но нет, они нормально прижились при советском режиме. Значит, были так-себе-купцы, я думаю. Кстати, думаю без презрения и уничижения. Для того чтобы уважать своих родственников, необязательно их возвеличивать. Какие бы ни были, все равно им спасибо, что выжили во всех передрягах, чтобы, в конце концов, родить на белый свет меня.

И мою Сашку.

Деньги от Сына пришли быстро. Я сняла двухкомнатную квартирку под офис. Две клетушки. В дальней посадила за компьютер Сашу-большую, в проходной устроила «зал ожидания» для клиентов. А кухня стала чайной-кофейной для мастеров. Так я задумала с самого начала – чтобы всех работников называть уважительно мастерами: и маляров, и сантехников, и нянек, и массажисток. И никакого чтобы пьянства в рабочие часы. И никаких денег мимо кассы. Зарплаты я им назначила приличные. И старалась ни на кого не орать, но это плохо получалось, иногда я не выдерживала и скандалила, конечно. Многие уходили сразу. Зато те, что потом остались, были наши. Молодые и не очень, но все такие… веселые трудоголики. Вкалывали без выходных, заводили дружбу с клиентами, придумывали всякие штучки, чтобы интересней работалось. Ольга, швея, подрубала клиентке шторы, а потом вместе с мужем ехала к ней на квартиру, чтобы их повесить. Собственноручно и бесплатно, в качестве бонуса. Нина Ивановна, учительница на пенсии, ходила по адресам в качестве няни на час – так вот, она, можно сказать, приворожила двух пацанят трех и пяти лет: они без ее колыбельной про кота-воркота и засыпать не желали. Сантехник Миша удивлял странным для представителей этой специальности мировоззрением трезвенника. И мой папа, однажды заявившийся посмотреть на осуществление моей затеи, выдал всему происходящему такую характеристику: «Ну, ты, дочура, и устроила представление! Собрала чудаков со всего города».

Чудаки не чудаки, а ведь работали люди, дело шло. Прибыли было мало, но заказов я получала все больше и больше.

Все говорю: я, я, я. Как будто Саша-большая не в счет. А ведь и впрямь – не в счет. Ну, что она такого особенного делала? Лениво отвечала на телефонные звонки да раскладывала экранный пасьянс. А я крутилась, как могла: принимала посетителей, раздавала мастерам наряды на работу. Бывало, даже подменяла сиделок: их у меня в штате было всего две, и у обеих грудные младенцы, которые часто болели.

Настю Калугину я тоже взяла на работу. Массажисткой. У нее был диплом медучилища. (Когда только успела окончить?) Больные спины она месила с той же силой и тщательностью, что и когда-то глину у Курта в сарае. И мальчика Сашу я приняла. Этого – дизайнером, но пока серьезных заказов на художественное оформление чего-либо попросту не было, и старательный Санька беспрекословно отправлялся куда пошлют: клеить обои, волокать мешки с картошкой, изображать клоуна на пьяных вечеринках.

С этими вечеринками, кстати, сначала так по-идиотски вышло. Когда я давала объявление в местную газету, то перечислила через запятую: «Ремонт, уборка, услуги няни и сиделки, организация досуга». Коротко и ясно. А какие-то непонятливые особи мужского пола стали звонить и требовать «девочек по вызову». Санька же моя с ними еще и кокетничала по телефону, вот ненормальная! В общем, срочно пришлось менять «досуг» на «свадьбы и юбилеи». И заодно нанимать повара и официанта, потому что теперь горожане решили, что у нас можно и банкеты заказывать, а не только музыку и развлекуху. Ну, с банкетами я справилась! Точнее, тут уже мы – с мальчиком Сашей. А он, чудак, все прикалывался:

– Ну и зря ты отказалась от такой классной идеи! Открыли бы маленький бордельчик. Если есть спрос, почему бы и нет? Наняли бы парочку путан.

– И где бы мы их нашли?

– Как всех, через биржу. А потом они бы кого-нибудь родили, ушли в декрет, и тебе бы приходилось их подменять, как Вальку с Ларисой. У тебя бы классно получилось, ты же такая суперсексуальная.

Я все это себе представляла, ярко и красочно, как в японском мультике, и начинала захлебываться хохотом. С ним, с Сашкой, легко было говорить на такие темы. Наверное, потому что у нас с ним не было никаких женско-мужских отношений. А с девочкой Сашей нечто такое было. И когда я вспоминала об этом, мною овладевала жуткая стеснительность. Поэтому никаких девичьих тайн мы друг дружке не поверяли, хотя и считались лучшими подругами. Наша дружба, наша сестринская привязанность уже превращались в игру на публику. А, может, и была ею с самого начала. Только что в этом случае считать началом? Детство? Повторное знакомство у Настасьи? Или ту сладкую ночь под херес из чайника?

Притворялись мы тогда, что ли? Дурачились? Или в самом деле до ужаса хотели друг дружку – так, как ни до, ни после не хотели ни одного из знакомых мужиков? Я часто об этом раздумываю, и не могу найти ответа. Ненормальная, верно?

Бабушки и тетушки, собираясь на многолюдных именинных вечеринках, бывало, жалели нас – Сашу-большую и Сашу-маленькую. Сокрушались, что ни одна из «бедных скромных девочек» – ни Андрюшина дочка, ни Антошина – не смогла себе не то что мужа – подходящего кавалера найти. Считалось, что мы обе должны быть крайне расстроены таким положением вещей. Не знаю, что думала по этому поводу Саша-большая, но лично мне, наоборот, становилось грустно и страшно, когда представляла рядом с собой кого-то чужого, незнакомого – да еще не на час, не на ночь, а навсегда. Правда, попробовать, что такое «нормальный» разнополый секс, хотелось. Узнать, что чувствовала Саша-большая, когда у нее это было с кем-то, не-знаю-с-кем. И вот настал день (точнее, вечер), когда я на это почти решилась.

Я вступила в Содружество предпринимателей – была у нас в городе такая организация. Пришла вместе с папой на общее собрание. Банкет после совещания доверили организовать именно моей «Заботе» – так, без претензий на оригинальность, я назвала фирму. Ну, конечно, папа похвалился шустрой дочуркой перед самыми-самыми крутыми – не без этого. И все же что-нибудь серьезное я из себя представляю, иначе не стал бы он этого делать. Будто я не знаю своего папу! Какими-нибудь пустяками он не будет хвастать.

И вот бродила я туда-сюда по большущему залу в сером брючном костюмишке с бокалом шампанского в руке, и было мне а-абсолютно наплевать, что другие тетки в вечерних платьях и роскошных туфлях на каблуках-шпильках. Потому что они-то, наверняка, чьи-нибудь жены или приглашены на вечер из какого-нибудь «досуга», а я тут даже и не папина дочка, а сама себе бизнес-леди. Я и без макияжа была, и с прической – ну, совершенно никакой, просто не было времени съездить в парикмахерскую. Зато счастливая – жуть!

Ко мне подошел толстый лысый Куртов, хозяин глиняной мастерской, и начал вроде бы в шутку возмущаться, что я увела у него лучших специалистов.

– Ну, а вы чего хотели, Алексей Михалыч! Конкуре-енция, – дурашливо тянула я, цепляясь за его округлый локоть.

Я его обожала в тот момент. И всех остальных. Довольная жизнью пьяная дурочка. Мальчик Саша с ошалелым взглядом метался между официантом и диджеем, отдавая распоряжения. Я помахала ему рукой.

Куртов отвез меня домой на своем бежевом «мерсе». С папиного разрешения, разумеется. Я была настроена продолжить веселье. У меня в холодильнике с утра покрывалась инеем бутылка шампанского. Но Куртов в гости не напрашивался, а сама пригласить его я так и не осмелилась. Тем более, окна Фиониной квартиры сияли желтым огнем, и я решила, что девочка Саша дома.

Ее не было. Устроила иллюминацию – в обеих комнатах, кухне и ванной горели лампочки. А сама куда-то смылась. Хоть бы sms-ку прислала: мол, ночую у родителей, не беспокойся! Никаких сообщений не было. Я повертела в пальцах мобильник, поразглядывала на крошечном экранчике переливающуюся картинку с пеликаном. Пощелкала кнопкой, «листая» записную книжку. И почему-то, миновав номер Сашки (фигурировавшей здесь под полузабытым вычурным наименованием «Алекса») остановилась на следующей записи – «Воробьев».

Мальчик Саша ответил мгновенно:

– Слушаю, Саня! Тут все уже разъехались. Насчет посуды и уборки я сказал девчонкам, они сделают. Можно мне уже домой или еще что-то нужно?

– Нужно, – сказала я. – Приезжай ко мне. Сейчас же.

– Хорошо, – прозвучало в трубке. – Буду через… минут двадцать.

Я представила себе, как он отнимает телефон от ушной раковины, прикрытой платиновой прядкой, и подносит к глазам, чтобы разглядеть внизу экрана четыре цифры, разделенные точками попарно. Ноль два, сорок девять. Соединение завершено.

Ноль два, пятьдесят два. Пеликан смешно закачал оранжевым уродливым клювом. Я убрала мобильник в сумку и достала два хрустальных фужера под шампанское.

Когда Саша надавил на кнопку дверного звонка, было ноль три, пятнадцать. Мы выпили за мое вступление в Содружество. За успех и процветание нашей фирмы. А потом…

Потом как-то сразу оказалось, что уже утро. Точнее, около полудня. Будто время и впрямь имело возможность сжиматься или растягиваться, когда ему этого хотелось. Я, злая, растрепанная, похмелялась остатками вчерашнего шампанского и выпытывала у своего друга подробности прошедшей ночи.

– Ну, – мямлил он, – ты напилась. Очень. Впрочем, ты уже была… не в лучшем виде. Потом ты легла на кровать, потребовала, чтобы я лег рядом. И уснула.

– И все?

– И все… А ты чего хотела?

– Чего я хотела? – возмущенно прошипела я. – Представь себе, я хотела, чтобы ты, наконец, лишил меня девственности, балда!

– А что, это входит в мои служебные обязанности? – уточнил он. Мне показалось, голос его дрогнул от обиды. – Что-то я не заметил такого пункта в договоре. Знаешь, хоть ты и сервисный магнат, это не дает тебе права обращаться с людьми, как… как с крепостными.

Мальчик Саша стукнул по столу кружкой. Недопитый кофе брызнул на скатерть веером мелких коричневых клякс. У меня раскалывалась голова, я медленно соображала. Жаркая волна стыда накатилась на меня уже тогда, когда коротко и сердито лязгнул дверной замок. Саша ушел. Наверное, теперь не вернется. Такая обида посильней глупого хихиканья над стихотворными строчками. Надо было мчаться за ним по лестнице, вымаливать прощение. А я сидела и тупо размышляла: ну вот, фирма осталась без классного специалиста.

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я