Рейтинг публикаций

Красноданвич хранит тайны советских времен, но эти тайны мистические, связанные со сверхъестественным ужасом: советские танки каждую ночь идут по площади, тени молодогвардейцев оживают на месте своей казни. Будни провинциального шахтерского городка связаны не только с мистикой, но и с криминалом – это центр наркотраффика и контрабанды. Контрабанда соединяет две страны несуществующей официально, но реальной границей.

Sic transit gloria mundi, так проходит слава мирская, а так иногда не проходит. Желчная, сиюминутная поэзия Марциала, казалось бы, не должна была его пережить, не могла его пережить, а вот пережила. Наверное, никто больше самого Марциала не удивился бы двухтысячелетней славе: «Представь, Приск, меня переводят на самые варварские, распроварварские языки!»

В Марселе, где он умирал, врачи не знали, что в больнице погибает самый одарённый поэт Франции. Запись в больничной книге гласила: «10 ноября 1891 года в возрасте 37 лет скончался негоциант Рембо».

Обычно Бородицкая вслух читает только английскую поэзию. А нынче читать будет то, что она делает крайне редко. Однако «практически все языки, которые [в книге] задействованы, будут представлены»: это чешская, «чуть-чуть» словенская, венгерская, польская поэзия (спойлер: чешская поэзия на русском языке в итоге сегодня не звучала, видимо, выступающая о ней по ходу дела забыла). Венгерские стихи Бородицкая переводила не с оригинала, но у неё, по её словам, был «чудесный [помощник]... до этого мы ещё дойдём».

...роман-медитация, роман-настроение, который трудно вписать в привычные жанровые рамки. Это не сюжетная проза в классическом смысле, хотя сюжет здесь есть (и весьма неожиданный!) Это, кстати, и не психологический роман, хотя психология героя прописана с почти болезненной тщательностью. Это, скорее, роман-взгляд — книга о том, как человек учится смотреть на мир и видеть его заново.

...я неоднократно возвращался к мысли: неужели автор накликал смерть? Нет, я не суеверен, но эта мысль преследовала. Столько стихотворений — не о смерти, но о взгляде с другой стороны, потусторонней, непонятной, из иномирья или межмирья. Как со дна реки.

Армена многие называли идеалистом, романтиком – он был воспитан на высоких идеалах русской литературы и советской идеологии. Любимым героем его был Дон-Кихот – чугунная статуэтка долговязого идальго, в латах и с копьём, многие годы стояла на его письменном столе. Совершенно естественным было его стремление к подвигу, место которому есть в самой повседневной жизни. Одним из проявлений подвига он считал любовь...

Выступающий [издатель Амелин] пошутил, что «не в сюжетах дело»: один на сюжет «колобка» написал «Одиссею», другой «Улисса», третий «Мёртвые души» — «сюжет и сюжет, не в сюжетах дело, а именно в ощущении какого-то непонятного изменённого пространства». С одной стороны, «оно вроде бы и абсолютно реалистическое», а с другой, «это абсолютный нереализм, какой-то ирреализм, потому что воспоминание о мире, которого уже никогда не будет, но может быть какой-то не такой». Обращаясь к Климовой, Амелин резюмировал, что она прошлый мир «схватила и пришпилила». Не сфотографировала, а «именно описала и написала».

Все мы, кто чувствует в себе хаос иудейства, рождаемся каждый не в том месте и мучительно ищем, где наша родина. Сперва Мандельштам думал, что он римлянин и одновременно петербуржец, потом считал себя эллином и москвичом, да и потом были ещё варианты, уже не такие отчетливые: любимая Флоренция, ненавистный Египет. На какой-то момент библейская Армения глянула нелукаво родиной. Советский Союз тоже рассматривался как вариант.
На чём Мандельштам остановился? Не может же быть никому родиной дальневосточный лагерь.

Идеальный образ русского человека, смирного и смекалистого, добродушного и насмешливого, – был создан именно Крыловым. И образ этот одинаково полюбился как строгому правительству, так и вольнодумцам-народолюбцам, потому как тем и другим показался очевидной правдой.
Потом и сам народ в себя такого поверил!

...Осинский рассказывает о войне на границах великой страны, о попытках коллективного Запада, прежде чем нанести свой главный удар по «русскому миру», разрушить древние межнациональные связи. Он исследует события с точки зрения свидетеля и прямого участника боевых действий, а не со стороны, когда рассуждать, что правильно, а что – нет, и как лучше было бы поступить, – намного проще. Наблюдения эти списаны «с натуры», фактически – это хронология того, что происходило по периметру границ «русского мира», записанная, опубликованная, но почти не прочитанная, потому что не касалась непосредственно русских, живущих в метрополии.

О поэзии Дмитрия Аникина можно писать бесконечно, вступая в этот вкусный и многослойный интеллектуальный спор с авторским началом. Он будто бы нарочно оставляет в текстах острые углы, чтобы читатель спотыкался и переспрашивал. В его стихах нет готовых ответов, ведь они разворачивают перед читателем поле смыслов, где фольклор ругается с бюрократией, архаика перемешивается с современностью, а высокая духовность граничит с грубой реальностью.