Проза

 

1

Июльский вечер, с которого я начну эту историю, – это был вечер нашей первой встречи – Хлоя не думала посвящать активному отдыху. Но в какой-то момент, когда еще немного – и выходить из дома уже не имело бы смысла, будто неведомая сила подтолкнула ее к зеркалу. Вернувшись с пляжа, женшина наслаждалась ощущением своей легкости, в тот день такой особенной, что казалось, она может оттолкнуться от земли одной ногой и взлететь. Не морская вода и солнце, а смена состояний, опыт перехода творили с ней подобные чудеса. Чудо – прийти домой уставшей, обессиленной и почувствовать, насколько может быть неповторимой, каждый день разной, смесь соли, оставшейся на коже, крема для загара, неизбежного в такую жару пота и пыли, и потом тщательно отмываться. Но прежде нужно как следует износить свое тело – только тогда его создашь заново, встав под струи обычной воды. 

Затем женщина подходит к зеркалу. Это вторая часть ритуала. Тот, кто думает, что женщина просто укладывает волосы, наносит губную помаду, надевает чистое белье, тот, конечно, мужчина. Но мы-то знаем. Ритуальное действо у зеркала воссоздает женщину на тонком уровне: перед своим отражением она художница, или колдунья, или и то и другое. 

Хлоя любила свое тело. Рассматривать в зеркале свой силуэт доставляло ей больше удовольствия, чем наблюдать за движениями своей странной души. Мы привыкаем принимать как неизбежность свою анатомию, тренируем тело и каждый на свой манер заставляем его служить себе, но редко кто догадывается примириться с тем, что называют «недостатками характера», – с тем, что мешает жить или нам самим, или тем, кто рядом, тем самым примирив с собою последних. Хлоя знала свою чрезмерную мечтательность и пассивность, и ее раздражало предпочтение, которое люди склонны отдавать активным прагматикам без воображения. При этом она не ревновала жизнь к обладательницам тонких вытянутых фигур. Не считая тело репрезентацией своей личности, она с ним просто дружила. Подкрашивала темными тенями свои брови вразлет, утяжеляла ресницы тушью и наносила оживляющий блеск на губы. Заботясь о внешней форме, Хлоя испытывала действие личного магнетизма: сможет она произвести впечатление или, наоборот, сделаться незаметной, защищаясь от внешнего мира? А для этого важно подобрать одежду не только к лицу, но и к гамме внутренних состояний. 

Наконец открывается платяной шкаф... 

В тот вечер Хлоя не загадывала встречу, не думала о мужчинах, переоделась в короткую летнюю юбку из светлой джинсы и синий трикотажный топ и, пообещав бабушке вернуться «вовремя», отправилась в Парк Фрунзе, где у самого моря располагалась большая часть развлечений для отдыхающих. 

Афиши и рекламные плакаты. Лица, облагороженные с помощью фоторедакторов. Прибор, измеряющий мощь биополя. Фотография ауры. Папуасы под пальмой, на фоне которых можно запечатлеть себя для потомков. То же – на фоне павлинов. Через каждые двадцать метров – весы, соревнующиеся в своей точности. На подступах к дельфинарию – парк аттракционов. Люди. Их лица, их одежда. Дебелые девицы в мини-юбках. Шарик, впихнувший себя в лосины. Обилие фастфудов. Их количество заставляло усомниться в том, что человек ест, чтобы жить, а не наоборот. Продуктовый магазин «Вий». Должно быть, был открыт в одну из годовщин Гоголя. В исторической части города – «Литературное кафе». По вечерам – тапер, стены кафе украшены карандашными портретами Анны Ахматовой, когда-то шокировавшей евпаторийских обывателей своим появлением на пляже без нижней юбки. Улица проходит недалеко от городского театра, видевшего Шаляпина. 

Вдоль береговой линии, почти до Парка Караева, – дымящие шашлыками рестораны, однообразно жужжащие бары. В тот час они были полупусты, как и кафе «Фрегат», выгодно разместившееся прямо на пляже. От линии прибоя его отделяет всего несколько метров песка. В прежние годы к ночи под его крышей не оставалось свободных мест. Особой изысканностью заведение не отличалось и предлагало, как и все приморские заведения, стандартный набор блюд – салаты с мидиями, рапанами или салат-коктейль со всем сразу, стейк из акулы и тому подобное. 

В общем, если бы можно было убрать с побережья вечно что-то жующих, как саранча, безвкусно одетых, не умеющих танцевать, развлекающихся у идиотских аттракционов, покупающих задорого билеты на концерты дешевых исполнителей, во всем находящих повод посмеяться довольных собой людей, счастье мизантропа в этой точке Земли было бы полным и окончательным.  

К Набережной Фрунзе Хлоя шла по залитому уже остывающим солнцем городу. В сумочку из чего-то золотистого помещались пудра, упаковка влажных гигиенических салфеток, блеск для губ, сотовый телефон и маленький матерчатый кошелек, проглотивший сто гривен и какую-то мелочь...

 

2

 

– А с караоке история всегда такая... – продолжала Хлоя, глядя в сторону пляжа.

     Это была наша вторая встреча после знакомства. Мы собирались обсуждать совершенно другой сюжет, но намеченная траектория сделала вдруг зигзаг: 

– Выйдя из «Фрегата», я свернула направо, дошла до места, где возле бордюра стоит караоке. Я заплатила, чтобы попеть, отвести душу. Народ перестал обходить это место, рядом со мной собралась толпа. 

       Аппаратура была настроена плохо, я не слышала, что пою. Вдруг справа от меня возник парень. Встал ко мне близко-близко. Жестом я попросила его: отвали.

Народу прибавилось, а этот тип взял меня на прицел. Я тоже начала исподтишка за ним наблюдать – что за птица? Он выделялся на фоне других, хотя в нем не было ничего особенного, разве что профиль: кудрявый и с прямым носом, он был похож на древнего грека, какими те изображали себя на глиняных амфорах. И взгляды-шрапнели. Он то и дело метал их в меня. Человеку явно некуда было деть распиравшую его изнутри энергию. Он пел со всеми, с каждым, кто подходил к микрофону, при этом ритмично двигался – именно двигался, не пританцовывал, танцем я бы это не назвала. 

Народ с азартом платил за возможность засветиться на публике, и вокруг караоке образовалось целая дискотека.

Меня же сверлила мысль. По выбору песни можно многое сказать о человеке. Вот подплыла мадам – заказала «Три счастливых дня было у меня…». Она точно когда-то отдыхала без мужа. Народ с радостью подхватил любимый шлягер. Мужчины, все наповал, были одержимы «Белыми розами». А вот две молодки залихватски горланят «Все мы бабы – стервы». Гробовое молчание среди мужчин. Их спутницы помалкивают, чтобы ничем не выдать свою солидарность со «стервами».

Зайдя по щиколотки в холодную воду на ближайшем пляже, постояв в воде и немного остыв, я поняла, что дух приключений ещё со мной, и вернулась обратно к тусовке.

Было около полночи, люди начали медленно расходиться. Но певец мой был ещё там. Увидев меня, он переместился с одной стороны площадки возле микрофона на противоположную так, чтобы мы непременно столкнулись: «Не убегай далеко!». Я не хотела прекращать игру и сделала вид, что занята каталогом. Этот тип встал рядом. На мой вопрос, почему он не хочет спеть один, ответил, что его смущает толпа. Когда у караоке остались только мы, все-таки спел. Очень эмоционально. «Ночь». Не знаете?.. Неплохая для попсы песенка...

«Давай ещё попоем, я оплачу, и мы уйдем вместе,» – я ответила, что он может проводить меня, я точно иду домой. 

И мы пошли. В нем не было ничего, что могло бы меня оттолкнуть: культурная речь – первый раз он обратился ко мне на «Вы», аккуратный вид, внешность обычная, но мне приятно было на него смотреть. Голос, силуэт, интонации, жесты – мне все в нем нравилось. И еще: от него ничем не пахло, кроме чистого тела. Никаких идиотских шуток, неуместных прикосновений... Немного наигранно он взял меня под руку, а потом, как само собой разумеется – за руку. Его ладонь оказалась как будто созданной, чтобы с ней соприкоснулась моя. В тот момент я даже испытала что-то похожее на лёгкий трепет.

Но даже в поглотившей нас ночи он сверлил меня своими буравчиками и все что-то выпытывал, и во мне поднималось неявное для меня самой недовольство – плавало во мне, как рыба в темной воде. Было поздно, меня не кстати одолела расслабленность, и я думала: если это курортный роман, зачем мне знать, женат он или нет и тому подобное.

 

3

 

– Как тебя зовут?

– Хлоя.

– А меня Дафнис.

Он определенно напоминал мне грека.

– Ты местный?

С недоумением:

– Нет, отдыхаю.

– А откуда ты?

– Из Москвы.

– Я тоже. Тебе здесь нравится?

– Да. Я здесь уже второй раз, хотя побывать здесь – все равно что слетать в Турцию.

– У меня здесь живёт родня.

– Ты одна здесь?

– Да.

– И как?

– Отлично.

    Он посмотрел на меня с недоверием.

– Все достали.

– Семья, дети?

    Я, раздражённо:

– Я похожа на мать семейства?

 – А что такого? Как, по-твоему, должна выглядеть мать семейства? Есть какие-то особые приметы? К одной моей знакомой молодые люди подходили знакомиться, когда она была на девятом месяце.

Я хмыкнула: 

– Ну, значит, она так носила свою беременность.

– Да? А как, по-твоему, надо носить? Расскажи.

Пересказывая мне их диалог, Хлоя отклонилась на спинку плетеного стула и попала в луч света от фонаря, подвешенного к бревенчатому потолку. Фонарь слегка раскачивался, поскрипывал, «Фрегат» был открытым заведением летнего типа, и, когда дул ветер, казалось, что он в самом деле плывет.

– Я думаю, – доверительно сказала мне Хлоя, – если бы я носила ребенка, все мои энергетические лучи были бы настолько сосредоточены на нем, что меня просто не существовало бы для посторонних. Но что я, посреди ночи, буду читать трактаты о том, как надо вынашивать, мужику, которого я знаю от силы последние три часа? Видимо, посмотрела на него так, что у него возникло желание произнести:

– Ладно, давай не будем грузиться... Значит, ты не мать семейства. И тебе лет двадцать.

Смотрю на него, как на идиота.

– Да нет, ты что, думаешь, я идиот? Тебе лет 27–28.

Скрывая досаду, киваю:

– Да.

– А где ты живешь в Москве?

– Не на Рублевке.

– А где же?

Называю улицу. Зачем-то он долго выясняет, какая дорога проходит в этом месте, и делает заключение, что живу я все-таки почти на Рублевке. Он водит автомобиль и хотел дать мне это понять.

    Потом не помню. Кажется, он спросил, как я отношусь к Москве.

– Москвичи делятся на две категории – аборигены и приезжие. Я из последних, но живу уже лет десять...

– А... вот почему ты Москву плохо знаешь! – он перебил меня. – А откуда ты?

– Из Брянской области.

Он вспомнил, что один из парней, горланивших в караоке, – мой земляк. 

– Это тот тип, который предлагал мне пить шампанское из бутылки? Отлично!

– Что с людьми Москва делает!

– Что именно?

Он упрекнул меня в снобизме. Ну что поделать. Снобизм родился вместе со мной под Полтавой. Но об этом я ему не сказала, а мою фамилию он не спросил.

– А кем ты работаешь?

Чтобы избежать ненужных вопросов, я не сказала, что я художница – ответила:

– Журналистом.

– Серьезная профессия!

– Не знаю... Я ничего серьезного не пишу. Чиркаю в глянец, потому что там платят неплохо.

– А ты вообще на дискотеки-то ходишь?

– Раньше ходила... Последние два года совсем нет.

Мне не хотелось, чтоб он смотрел на меня, как на инопланетянку, я опять соврала. На дискотеки я не хожу с третьего курса журфака.

– У тебя, наверное, был молодой человек и он тебя никуда не пускал.

Я замялась.

– Ну да, странно было бы, если бы у тебя никого не было за два года...

Не вижу ничего странного. Нормальный вариант для серьезного человека. Но я промолчала.

– Ты не хочешь зайти куда-нибудь, что-нибудь выпить?

Мимо нас от набережной почти до гостиницы «Украина» тянулась череда ночных заведений.

Внутри – играет музыка, танцуют пары. Он увлекает меня в центр небольшого зала, без напора, но уверенно. Его подход к женскому телу мне определенно нравится. Танцует он хорошо. Музыка смолкла, он пропустил меня вперед, предложив:

– Выбирай, куда сядем.

Я заказала мохито без алкоголя, мой москвич с профилем грека обиделся:

– Почему же не кока-колу?

 – С моими арбузовыми диетами мне хватило и ста грамм коньяка, выпитых с тобой во «Фрегате» перед моим звездным часом в том караоке, – Хлоя рассмеялась, хлебнув капучино, и продолжила говорить:

– И смотрит-смотрит на меня… Я ощущаю на себе его взгляд как рентген.

– Ты, значит, не замужем?

– Да.

– Тебе не кажется, что в этом мире что-то не так, если такие симпатичные девушки одиноки?

– У меня нет такой цели – быть с кем-то.

– А что для тебя – цель?

– Достойные отношения.

– Да? А может, этот, на белом Бентли?

Он рассмешил меня: 

– Нет. Правда.

– То есть главное, чтоб человек был хороший?

– Ну да. Но бывает так, что человек – хороший, но не мой, именно мне не подходит.

Он резко оживляется и придвигается ко мне ещё ближе:

– С этого места поподробней, пожалуйста!

Он сидит уже у меня в печенках. Вот радость – излагать свою концепцию любви первому встречному-поперечному в полночь посреди поддатого кафе-бара. 

– Ты думаешь, это тема для легкого разговора? Ты же сам предложил не грузиться.

Мы замолчали на какое-то время, и я наконец перевела дух, глядя на редких курортников, проходящих мимо. Он спросил:

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Послушай, – Дафнис слегка завелся, – я же не с Луны, вижу, что происходит. Ты неискренняя!

Мне пришлось выстроить оборону и перевести тему.

– А чем ты здесь занимаешься?

– Купаюсь, загораю, развлекаюсь.

– И сколько ещё пробудешь?

– Уезжаю семнадцатого.

– А я – первого августа.

– У меня первого – День рожденья.

– Везет!

– В чем же – везение?

– Мне бы хотелось родиться весной, в апреле – мае, или летом в июне, или в августе, но у меня день рожденья осенью.

Он впился в меня глазами:

– Ты Скорпион, что ли?

Я беззвучно расхохоталась. Вспоминаю рассказы одной знакомой, какая репутация у Скорпионов на сайтах знакомств, испытываю судьбу:

– Да.

Хлоя объясняет мне:

– Логика в этом была такая: скажу – Рыбы, зря будет радоваться, характер у меня не из лёгких. Скажу – Скорпион, потом вздохнет спокойно: окажется, не так страшен черт, как его малюют. Так вот. По лицу Дафниса, как я и ожидала, пробежала тучка. Отныне желающим познакомиться буду говорить, что я Рак. Пусть думают, что я хочу замуж и много детей, – Хлоя, криво улыбаясь, снова отклонилась в поток света. 

– Наконец мы выходим из бара, он рассказывает о его бывшей жене, работавшей в банке.

Договорились, где и в какое время встречаемся, чтобы вместе пойти на пляж. Поехать со мной в Коктебель в гости к Максимилиану Волошину он не захотел.

Мы были почти на месте.

– Я бы хотела пройтись до конца улицы и взять такси подальше, но, если ты не хочешь, возьму здесь.

– Ты мне говоришь это так, как если бы я сказал тебе: если ты сейчас не пойдешь ко мне – до свиданья.

– Нет, ты не понял меня, я ничего тебе не навязываю. Все ок, я сяду здесь.

Мягко обнимает меня за талию:

– Ты всегда берешь такси именно здесь?

– Можно чуть дальше, возле «Универмага».

– Ну пойдем туда.

Пришли, встали возле ствола софоры, серебрившейся в свете яркого фонаря. Людей в этой части города – как днем. Машин с шашечками пока не видно.

 

4

 

В течение пяти дней со дня своего приезда Хлоя по несколько раз в день проходила от улицы 9 Мая к вокзалу, а от него – по улице Фрунзе, упиравшейся в набережную и Парк Горького. В двух трамвайных остановках от вокзала находился пансионат, где моя героиня лечила хронический тонзиллит. Ей требовалось высыпаться, чтобы с утра идти на полоскания, и потому обычно она возвращалась домой не позднее одиннадцати. К тому же Хлоя не хотела беспокоить волнением и без того пережившую в недавнем прошлом смерть деда старушку. 

Диалог, услышанный мною в ее пересказе, я набила в телефон в тот же вечер. Меня позабавил сюжет, ставший предметом нашего обсуждения во «Фрегате». Я сразу решила, что сделаю из него рассказ. Впрочем, надо хотя бы вскользь пояснить, как вышло, что мы сблизились с дамой, обратившейся ко мне как к консультанту.

Хлоя нашла меня через знакомую, к которой ходила в медицинскую клинику. Обычная история. Врачи-невропатологи часто рекомендуют «полечить голову», поработать с тревожностью своим пациентам, страдающим от мышечных спазмов и разрушений в позвоночнике, к которым они приводят. Наша первая встреча произошла в тот день, когда судьба свела Хлою с Дафнисом.

Ну правда. Если, утвердившись в решимости связать свою жизнь с исследованием Шекспира, одна моя приятельница идет по улице, обращает на себя внимание молодого кавказца и он представляется Гамлетом, то почему невозможно, чтобы девушке, которую зовут Хлоя, повстречался в приморском городе мужчина с именем Дафнис?

– Ваши родители, видимо, почитатели Лонга? – спросила Хлоя. 

 – Кого-кого?! – иронически улыбнулся молодой человек в светло-бежевой рубашке из ткани, похожей на хлопок, в бриджах в тон рубашке, смуглый, худощавый, среднего роста, не сказать что красивый, но не похожий на типичного семейного увальня.

            Я представила себе это так.

 

5

 

Надежду влюбиться в Евпатории Хлоя похоронила давно. Хлоя не хотела спасаться нигде в других местах, быть может, более престижных и привлекательных. Здесь, на земле, истоптанной греками, скифами, потомками Тамерлана, османами, венецианскими рыцарями, в школьные годы она проводила каждое лето, но тогда этот ослепительный мир, возникший как итог серии катастроф, замесивших в одно, в прочный фундамент, кровь, сухой песок и морскую соль, – тогда этот мир ограничивался для нее периметром их зеленого дворика, внутри которого плодоносили черешни, абрикосы, виноград, груши, персики, возле летней кухни и вдоль забора бурно цвели кусты мелиссы, а напротив фасада, там, где окна выходили на улицу, старые, посаженные ещё прадедом, благоухали кусты белых, розовых, алых роз. Компактный одноэтажный дом, как раковина – жемчужину, хранил в своем светоносном чреве квадратный короб размером с сундук: в нем много лет покоились книги – дедова библиотека. Дом-раковина, сложенный из ракушечника, время от времени превращался в театр, вернее, одна из комнат, большая, где рядом с коробом, стоявшим в углу возле окна, располагался диван. Любимым развлечением Хлои было наряжаться в героев и героинь из книжек, которые она извлекала из фамильного короба, и устраивать вместе с сестрой театральные представления. «Не пей вина, Гертруда!» – говорила двенадцатилетняя шестилетней и учила ее умирать. Потом на несколько лет их пути с Евпаторией, казалось бы, разошлись. Какое-то время она жила так интенсивно и катастрофически, как древние народы, создававшие неповторимую ауру Тавриды. Иногда она задавалась вопросом: может, смысл всего пережитого заключался именно в том, чтобы вернуть ее сюда – в одно из тех пространств, которые исцеляют, как настоящие, написанные кровью сердца книги, как искренние признания, – вернуть сюда, вернуть к себе. Чтобы начать строить здание своей жизни заново. С того места, которое было так крепко и нерушимо, что могло бы вознести над собой новое сооружение, более крепкое, безукоризненное в своей инженерии, – здание, которое могло бы не только вынести любой удар судьбы, но и стать прибежищем для беззащитных.

К этому моменту опыт жизни на полуострове превратился для нее в ворота, сквозь которые можно было войти, как в тоннель, в прошлое, не только своего душевного микрокосма, но и всей Земли, влить его в себя, приблизив к сердцу так близко, как она приближала кофейную чашку к глазам, пытаясь разглядеть на ее дне свое будущее. Будущее, в которое она никак не могла сделать шаг. Потому и приходила каждый вечер на один из пляжей в центре, охранники оставляли его открытым для отдыхающих, предлагая за деньги шезлонг и возможность любоваться закатом, а потом звездным небом над тихими вздохами моря. 

Но закрутить роман в Евпатории у Хлои все никак не получалось. И вовсе не потому, что она была привязана к прошлому. Здесь она чувствовала себя как в убежище, здесь она была на своей территории, она хотела и могла здесь быть легкой. Ей просто не везло.

 

6

 

– О чем ты думаешь?

– Да ни о чем...

Он возмущается:

– Послушай, я же не с Луны, вижу, что происходит. Ты неискренняя!

    И тут я уже не смогла скрыть раздражение. Чтобы отвлечь меня, он предлагает вместе пойти на пляж – завтра. Договорились.

    Дальше – о музыке. Не помню как – речь зашла об одном из популярных эстрадных певцов. Он говорит, что с ним была знакома его жена... бывшая... работавшая в иностранном банке...

    И вот мы пришли.

Встали под столбом у бордюра. Или под деревом... Людей – как днем. Машин с шашечками пока не видно.

Он:

– Давай пока постоим вот так...

Мягко привлекает меня к себе.

– Можно я тебя поцелую? 

 

7

 

«“А почему б и нет?!”– я мягко взяла губами губы Дафниса. Его едва заметное замешательство показалось мне оскорбительным. Я бросила вызов, прикусив его нижнюю губу. В то же мгновение без ярости, осторожно, но властно, как бегун, рассчитывающий силы на длинную дистанцию, он уже возвращал мне мой импульс, переливая в меня поток сбивающей с ног энергии... Утратить чувство времени и пространство мне не дала нарастающая тревога: в том месте, где мы были плотно прижаты друг к другу, между нами, казалось, забилась маленькая птичка, вроде воробышка, ну, может быть, немного больше, размером где-то с женский кулак. Птичка отчётливо заявляла о себе, ее ничто не могло утаить – ни его шорты в месте соприкосновения с ней, ни моя, довольно плотная, из тонкой летней джинсы, юбка: птичка была, прикасалась к моему бедру, в верхней части.

Три события произошли одновременно. Я поняла, что не знаю, что делать дальше: воробышек выбил у меня из-под ног почву. Одновременно я отстранила Дафниса – из моего рта выскользнул его язык – и рядом с нами остановилось такси.

В этот момент передо мной возник как будто другой человек – не тот, кто галантно провожал меня и старался шутками пробить мою скорлупу. В одно мгновение она внезапно раскололась, обрушившись на нас обоих одновременно, и, как хрупкое стекло, осыпалась нам под ноги. Мы стояли взаимно уязвимыми, взаимно уязвленными, эмоционально совершенно голыми друг перед другом.

Я отстранилась.

А он за это меня убил».

 

8

 

«“А почему б и нет?!”– с этой же мыслью когда-то давно, в годы аспирантуры, я плавилась рядом с юношей, уже безнадежно влюбленным, пригласившим меня в кино, сидевшим близко-близко, рука его лежала на подлокотнике кресла. и мне невыносимо хотелось накрыть его руку сверху своей ладонью: зауженность линий, идущих к его запястью от широкого мускула на тонкой кости бередила мою чувственность, царапала стальным коготком по живому, но, видимо, предпочтя томление и неопределенность, я не дала случиться прикосновению... Через много лет мне было досадно вспоминать о своем детском упрямстве, ранившем и меня, и того, кто почувствовал мое влечение и поддался нервозности, отодвинув ещё дальше момент взаимного признания в желании стать ближе.

С юным атлетом, водившим меня в кино, в конце концов мы поцеловались в переходе метро, на летних каникулах стали близки в квартире моих родителей, и не раз он жаловался мне, как сильно действует на него мое присутствие рядом – в самый неподходящий момент от одного прикосновения к моей руке: на улице в парке, в метро, в кафе, где мы, бывало, встречались. Все эти по-детски беззастенчивые упреки-признания не производили на меня сильного впечатления. Я воспринимала его как хорошо обжитую квартиру, в которой знаешь все: где может скопиться пыль, а куда кот может загнать свои игрушки, и которая поэтому для тебя безопасна – своей слитностью с твоей собственной формой существования».

 

Сидя в шезлонге, Хлоя вновь и вновь прокручивала в голове свой риторический поцелуй. Образы, которые, сначала всплывали в памяти сами собой, непроизвольно и беспорядочно, – их пробуждала какая-нибудь случайная ассоциация (вдоль берега по щиколотку в воде шел худощавый незнакомец в укороченных брюках, какие были на Дафнисе), оживали все более связно. Словно доставая из колоды метафорические карты, перетасовывая их и раскладывая в осмысленную последовательность, Хлоя вглядывалась в картинки на экране сознания, а то, что не могла представить себе, оживляла на уровне ощущений. Мы ведь способны помнить запахи и прикосновения, хотя нам нечем их иллюстрировать в мысли. Повторное проживание в воображении волнующих минут из прошлого питает настоящее, когда оно, к несчастью, обделено яркими эмоциями здесь и сейчас. Память консервирует переживания, подобно тому, как природа делает энергетические консервы, преображая солнечное тепло в нефть. Предполагаю, что природа лишила человека способности бесконечно вспоминать минуты страдания, чтобы лишить нас возможности убивать себя ими по своему желанию. Каким глубоким ни бывает горе, наступает момент, когда мы способны вспомнить только сам факт «это случилось», опечалиться, но больше не убиваемся. Однако восторги и радости, протягивающие лучи из прошлого в настоящее, бесконечно подпитывают в нас жизнь.

Было уже прохладно, Хлоя почувствовала это не сразу, так сильно она была сосредоточена на своих размышлениях, набивая текст в записную книжку смартфона. Прикосновение прохлады переключило внимание женщины на ее тело: по ногам побежали мурашки, нервное существо вздрогнуло и одновременно испытало удовольствие. 

 

«А что удивительного в том, что человек может переживать свое единство с миром как психическую связь? – подумалось ей. – Звезды, проливающие свой свет на сетчатку моих глаз, – мои создатели: газообразное облако, из которого возникла Вселенная, породило все нужные элементы, они соединились, так стала возможна жизнь. Мы – дети звезд. В наших жилах течет кровь, по своему составу она очень близка морской воде. В устройстве нервной системы животного и человека различия – только количественные. Интонации, с которыми говорит на своем мяукательном языке мой кот, богаче интонаций рядового гопника. И все-таки есть то, что вырывает человека из этой невинной целостности одухотворяемого им мира. Это совесть. Ни животное, ни растение не терзается рассуждениями, а правильно ли я поступаю? Меня так огорчает, что, казалось бы, почти по-человечески душевный Тигра охотится на мелкую живность у нас на даче. Кому-то эта логика покажется бредом. Но почему, если мы считаем, что, хищник по природе, человек не должен охотиться на себе подобных, мы не отказываемся от охоты на других живых существ? О, моего физического тела не хватит на всех, кого я съела!» – Хлоя вспомнила учение индусов, согласно которому все, кого мы съели, будут есть нас в следующей реинкарнации.

«Где в этом мире обитает Бог? У нас в головах. То есть весь длинный путь эволюции был пройден лишь для того, чтобы в области воображения возникло представление о Боге. Mundus est ipse Deus. Как это было?» 

 

Она начала представлять, как бы она рассказывала об этом своему ребенку.

 

«...И вот наконец археи, фотосинтез, эукариоты! Группа клеток объединяется – на земле появляется вольвокс, первое живое существо, поставившее целое выше себя. Потом возникли первые водоросли, потом беспозвоночные, кембрийский взрыв и новый значимый шаг вперёд в развитии жизни – позвоночные. После пермского вымирания архозавры и динозавры господствуют в юрский и меловый периоды...

Около шести миллионов лет назад люди начинают ходить вертикально. Так в космической бездне появился “мыслящий тростник”. Размер мозга его предков был сравним с размером мозга других гоминид, например, шимпанзе, но три миллиона лет назад наш мозг начал наращивать мощность.

В определенном смысле с этого все и началось...». 

 

Хлоя представила себе существо, ещё не ставшее человеком, но уже не бывшее обычным животным. Оно, сначала ей представился тот, который много веков позднее станет мужчиной, – оно, то есть он, он сидел на камне, на земле лежало копьё, а рядом на камне сидела его подруга и нежно протирала – вот чем она могла это делать? – его рану, следы от когтей дикого зверя. Она мягко прикасалась волосатой рукой к его покрытой шерстью груди и издавала звуки, которые он, наверное, воспринимал как слова утешения. 

 

«Так родились забота и нежность.

Цветковые растения появились в раннем меловом периоде или несколько раньше, и, вероятно, помогли эволюционировать опыляющим насекомым... Она ловила насекомых в его шерсти. Он приносил ей цветы.

Поцелуи в губы были описаны в манускриптах древней Месопотамии и Египта, по крайней мере, с 2500 года до нашей эры.

Все это произошло для того, чтобы стал возможен обратный процесс: не порождение миром мысли, а порождение мыслью – миров: не только поцелуи, но и мечты о них»

 

Взгляд Хлои скользил по морской глади. В какой-то момент она начала замечать, как прекрасно было небо над ней. Хлоя почувствовала, как по ее телу снова пробежала дрожь. Ей было так хорошо в этом безграничном слиянии с природой, что она даже не вспомнила о смерти, что случалось довольно часто. В минуту самой чистой радости она вдруг спрашивала себя: неужели я, способная переживать такое, умру? И чувство жгучей ревности к жизни жалило сердце. Но в тот момент радость была так сильна и так тиха в своей силе, что разрушить ее было просто невозможно – и невозможно разрушить, и невозможно подумать в ней о разрушении. Хлоя чувствовала всем телом, как дружествен по отношению к ней был мир в ту минуту.

 

«Бог и есть мир. Он и есть и материя, и матрица, её формирующая, и создавший матрицу Дух. Потому, мне представляется, ставить вопрос о “первотолчке”, как его ставят креационисты, в принципе неверно. Если Бог вечен и равен материи (а материя – это не материал, а энергия, порождающая разные материалы), то и материя вечна, и в этой вечности нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего и в то же время все это существует здесь и сейчас.

Получается, первотолчок равен результату его действия, хотя последний и не предопределен. Ведь матрица – это набор закономерностей, но не проект, законченный “от и до”. Бог-материя развивается вместе с миром (а это и “наш” мир, и мир “запредельный”), развивается, испытывая свои творческие возможности: как ансамбль законов развития он бессубъектен. Он не является личностью, как его понимают в теизме, его нельзя определить положительно: Бог есть то-то и то-то. Он со-присутствует в мире и может быть проявлен в нем при определенных условиях.

Программа не равно проект: в компьютерной программе все ее возможности актуальны, но эти возможности не развиваются, а одновременны. Эволюция так же способ демонстрации возможностей материи, которые с ней одновременны.

Программа существования природного мира и есть “Бог”, но человеку не дано это познать в научном смысле, т.к. человек пребывает во времени, а Бог – вне его. Мы познаем “развертку”, а все одновременно (плюс вечность) – нет.

Наш “дух”, по-видимому, напрямую не связан с “Божественной субстанцией”. Есть, вероятно, эффекты подсознания, которые мистики считают “чудесами” – прорывами к трансцендентному, но, я думаю, все “чудесное” – свойства самого “материала”, из которого состоит головной мозг.

Почему запрограммированная в него мысль должна была стать мыслью о Боге? Почему мы не считаем нравственный закон – высшим достижением разума? Мысль о Боге неизбежно развивается в теодицею, в оправдание Бога за невозможность не творить зло. Эта мысль поднимается над миром и умозрительно выстраивает мир как безукоризненное совершенство – от амебы до Эйнштейна. И дальше, к далёким галактикам. Обратно к Богу, в уме которого существует непрерывно творимый им мир».

 

9

 

Захваченная своим размышлением, Хлоя шла вдоль берега – эмоциональное возбуждение не давало ей усидеть на месте. Что же с ней происходит, что не дает покоя, что требует быть названным, от чего иначе она не сможет освободиться?! Запнувшись на этом вопросе, женщина остановилась – ей хотелось молиться. И как только в ней прозвучали несколько слов, обращенных к небу с благодарностью, сверху в морскую воду посыпались крупные жемчужины летнего дождя, на голубом – проступила яркая радуга, одним концом коромысла упиравшаяся в город, другим – в морскую даль. В течение нескольких секунд Хлоя пыталась убедить себя, что в этом совпадении нет ничего особенного, но ей не хотелось верить в это. Она вошла в воду и поплыла под градом редких плюхающихся в потемневшее море жемчужин. Наконец вода стала спокойной до того, что по ее поверхности закачались отражения облаков, застывших на казавшемся безоблачным небе: солнце продолжало светить. За время ее отъезда из Москвы это было уже второе чудо. Первым оказалось маленькое сердечко, сложившееся из кофейной пенки в чашке, которой она отметила свое отбытие, буквально перед выходом из съемной квартиры, направляясь на Киевский вокзал.

Оттуда она отбыла туда, где будет, изнемогая в неге на горячем песке, двигаться в унисон с волной и говорить себе: я и есть мое тело, только тело. О как же прекрасно быть телом! Вот он, смысл жизни – хотя бы раз, на одно лишь мгновенье, ощутить это до такой ослепительной ясности – до темноты в голове, забыв, что только тело, всего лишь тело, не может сказать о себе ничего, не может осознавать наслаждение, которое не возможно без памяти, мысли о нем и воображения.

 

10

 

– В общем, Камилла Викторовна, вечер закончился так. Он сказал мне: «Уедешь сейчас, второй встречи не будет. Твое поведение отдает фальшью».

«Да сколько можно меня обвинять? В одиночестве, странномыслии, лицемерии и вот теперь в фальши!» – я тоже завелась и сказала вслух:

– Можешь думать, что хочешь.

Таксист тоже был зол. Ему пришлось стоять возле нас минут шесть, пока, слегка паникуя, я пыталась помириться с Дафнисом. Пять минут назад это был смиренный, как архангел, мужик. И вот этот мудацкий ультиматум. Он просто убил меня. 

Потом он помог мне сесть в машину и захлопнул дверцу. Я успела сказать ему «До завтра!». Машина тронулась. Войдя в свою комнату дома, я распахнула окно и села на подоконник. Греясь в свете луны, чтобы остыть – лицо у меня горело, стала листать записную книжку своего телефона. Зачем – не знаю. Оказалось, он оставил мне свой номер. Я записала его, не догадываясь, что этот Дафнис, или как там его, – такой вот... убийца.

– А у него есть твой номер? 

– Нет.

– Зря ты ему не позвонила. 

– Это после того, что он сказал?

– Ну ты же пыталась сгладить острые углы там, на месте.

– На месте я была оглушена случившимся.

– А потом посидела, подумала...

– Нет, я определенно не хочу быть такой дурой, как те, которые сами названивают мужику, чтобы дать ему ещё один шанс.

– Но у него же нет твоего телефона. Не исключаю, что на следующий день он всё-таки приехал на пляж и где-нибудь из-за угла наблюдал, приехала ты или нет.

– Тебе он показался психом с моих слов? да?

Хлоя, обычно готовая посмеяться, даже не улыбнулась.

– Напиши ему, если тебе действительно нужны отношения и парень тебе понравился. Игриво, но не давай себе установку, что это эксперимент. Надо уметь делать шаг в неизвестное, понимаешь? Твой звонок может все изменить между вами. Одно слово... Верно подобранная интонация... Ты тоже игрок в этой игре. Другое дело, если подсознательно ты выбираешь одиночество. Это другая история. Если выбираешь самолюбие, а не путь влияния на другого – это тоже другая история.

Мы встречались последний раз, и это освободило меня от рамок, запрещающих сокращать дистанцию и переходить на ты. Подзаработав на нервной девочке, я обновила маникюр, и, опустив глаза, любовалась своими перламутровыми ногтями на фоне загорелой кожи в мелкую сеточку. На юге у дам под пятьдесят руки стареют не по дням, а по часам, это вызывало досаду.

– Расскажу тебе одну историю, – мне было интересно, смогу я переубедить эту горделивую куропатку. – В «Тропике Козерога» есть такой фрагмент. Описывая свой опыт общения с проституткой, повествователь отмечает, как не соответствующую ситуации чрезмерную чистоплотность девицы. На глазах клиента перед основным «действом» она совершает ритуал интимной гигиены. Повествователь (за неимением доказательств не буду отождествлять его с Генри Миллером) высказывает, что это неуместно, что это заставляет ждать распаленного похотью самца. Что меня бесило? Не натурализм описаний – бесстыдство рассуждений. Почему бесило – понять это мне было сложно: я никогда не отличалась ханжеством, даже наоборот, мое восприятие жизни физиологично. А потом я все-таки поняла. Меня возмущало именно то, что Генри был прав, а мне не хотелось принимать этой правды. С ней меня примирило, согласовав с моим опытом, одно воспоминание. Пережитое лично нам понятно почти всегда, в отличие от того, о чем знаешь по букварю. Меня, как и Генри Миллера, не оскорбило то, что однажды мой любовник в ответ на мои отговорки утверждал, что готов своими руками побрить мне ноги: разве отсутствие эпиляции может помешать нашей близости?

 На самом деле я не знала, что сказать Хлое и надо ли что-то говорить вообще, но меня потянуло на философию:

– Или другой пример. В период нашего поверхностного знакомства мой мужчина в общей компании высказывал на удивление верные суждения о женщинах. Его психологизм мог бы сделать честь сердцееду. Но куда подевалось все, что он знал, когда в его жизни появилась я? Проблема в том, что каждая любовь – первая. Опыт сжигается страстью. Почему в котле не сварился Иван-Дурак? Потому что был дураком. Непосредственность восприятия – счастливое преимущество глупости. Чтобы «не свариться», нужно быть самому этим самым котлом, и даже погорячее – тогда ничего не берет. Такова природа сильных чувств, природа иррационального. Если ты не боишься, нырнув в пропасть – взлетаешь на гребне жизни. Если готовишься отступить на заранее подготовленные позиции, бездна тебя покалечит. Понимаешь, о чем я? Нет, вижу, не понимаешь…

По лицу Хлои было видно, что она хотела выдать мне в ответ что-то резкое, но, к с частью, к нам подошел официант. На ее лице застыла растерянность, она долго не могла собраться с мыслями. Наконец заказала «Кровавую Мэри» и плотный салат из яйца, кальмаров и свежего лука. 

Подул ветер, сильный порыв качнул фонари, старый «Фрегат» скрипнул, как будто мы шли неведомым курсом в открытом море.

На мгновение показалось, что с моря доносятся отдалённые сладкие голоса. В сизой вечерней дымке могли петь только сирены. Разумеется, только сирены – тоскующие по горячим поцелуям живых мужчин.

И поэтому, они, как и я, полагаю, хотели, чтобы эта история закончилась как-то так. Чтобы Хлоя уехала раньше запланированной даты и через неделю переслала мне из Москвы сообщение:

«Привет. Рад, что ты написала. Кстати, меня зовут Владимир. Я представился Дафнисом ради прикола. Но тебе было все равно, и ты даже не переспросила... 

Я уже знаю, что Хлоя – твое настоящее имя. Могу рассказать, как выяснил.

Что делаешь вечером?».