сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 15/03/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Создан для блаженства (под редакцией Льва Пирогова)

Однажды

Кирилл Куталов (15/03/03)


Оцепенение, в которое рано или поздно приходишь, сидя в кресле парикмахера, трехчасовая прогулка от Чистых прудов до Знаменки с посещением всех книжных магазинов по пути, сигнализация под окном всю позапрошлую ночь: когда мне пришлось закрыть глаза, чтобы в них не попали волосы, я тут же начал засыпать - несмотря даже на кофе, который пил полчаса назад, ожидая, когда освободится мой мастер - отяжелел и поплыл. Сперва ощущения были поверхностные, исключительно телесные: кровь будто стала гуще и с неохотой добиралась до головы, я чувствовал пульсирующее тепло под кожей лица, руки сделались тяжелыми, а пальцы - толстыми, но в минуту, когда нужно было либо взять себя в руки, либо провалиться на мгновение в самый настоящий сон, я ВСПОМНИЛ.

Это не было обычным припоминанием, когда ищешь в памяти нечто известное, но забытое - имя, год, историю - то, что произошло со мной, произошло помимо моей воли. Вдруг на поверхность всплыл фрагмент прошлого, о котором я никогда не задавал себе вопросов, к которому никогда не обращался, который не был востребован. Этот фрагмент занял место среди самых несомненных воспоминаний, настолько прочно привязаных к реальности, что мысль о "ложной памяти" меня в данный момент не тревожит абсолютно. Я помню, что в тот год и в тот месяц по телевидению шел многосерийный фильм о Паганини - шел впервые, так что при желании можно с точностью до дня установить, когда это произошло.

На кухне в квартире, где сейчас живут только мои родители, а тогда жили еще и мы с сестрой, лежал старый линолеум, один из персонажей моих самых первых впечатлений от окружающего мира - красные и синие квадраты в шахматном порядке. Сейчас мне кажется, что эти квадраты спровоцировали в дальнейшем несколько синдромов - навязчивое стремление к симметрии, к повторению бессмысленных, но субъективно весьма значимых действий (я перешагивал через синие), переходящее в страх других, столь же бессмысленных (почему-то красных я избегал и даже старался табуретку ставить так, чтобы ее ножки оказались на синих полях) - но дело не в этом, хотя я давно не вспоминал этот пол и эту кухню так отчетливо, как сегодня.

Если вообще когда-нибудь вспоминал.

На одном из квадратов (красном) было пятно, более всего похожее на след от незаметно упавшей сигареты. Линолеум был глубоко, но все же не насквозь, прожжен, в форме пятна можно было различить насекомое о восьми ногах с непропорционально большой головой, увенчанной двумя парами рогов или коротких усов. От другого квадрата с краю была оторвана узкая полоска, и линолеум был прибит десятью (или около того) гвоздиками с блестящими, отполированными шагами шляпками - чтобы не задирался.

По моим опять-таки субъективным ощущениям, мне было лет восемь-девять, скорее, девять. Я учился в начальной школе и много рисовал - собственно, рисование было одной из тем моего разговора с отцом, вернее, не столько одной из тем, сколько одним из поводов.

В первый и единственный (насколько я сейчас помню) раз отец говорил со мной о такой неоднозначной вещи, как самосовершенствование. Вкратце смысл его слов сводился к тому, что я, по его мнению, несколько затормозился в развитии - читаю хотя и не мало, но слишком простые книги, что мои рисунки - совершенно детские, пусть у меня и есть чувство цвета, что я полагаюсь только на то, что мне дано, не стремлюсь улучшить себя и то, что я делаю, и что ему неприятно это видеть. Мне кажется, что говорил он долго, раздраженно и, судя по всему, был всерьез озабочен. Еще я помню, что мои собственные ощущения от этого разговора не были похожи на то, что я обычно чувствовал, когда отец пытался меня воспитывать. Тон беседы был обычным для него - он мне выговаривал. Делать это он любил и умел, но именно тогда, в тот вечер (еще я помню, что было очень поздно) я не чувствовал ни внутреннего протеста, ни обиды: мне совершенно не хотелось ни в чем перед ним оправдываться. Мне даже было легко его слушать. Не исключено, что и приятно.

Я точно помню, что вскоре после того случая стал читать другие книги - совсем другие, не те, что стояли в шкафу у нас с сестрой в комнате, а из шкафа в гостиной. И рисовать я вскоре после того разговора перестал. Может быть, не совсем вскоре, может быть через год, но перестал. Последним был автопортрет - карандашный рисунок, сделанный по всем правилам, под каким-то уж очень пристальным руководством преподавателя изостудии. Рисунок напоминал те, которыми торгуют на Арбате. Преподаватель, скорее всего, был именно оттуда.

До последнего времени я был уверен, что если у меня что-то и получается, то никакой связи с тем, чему меня учили родители, здесь нет - в конце-концов, я слишком часто слышал от них, что они не могут помочь мне в моих занятиях просто потому, что ничего в них не понимают (отец закончил мехмат Днепропетровского университета, мать - МИСиС).

Вероятно, я бы мог рассказать об этом эпизоде отцу - просто спросить его, помнит ли он о таком разговоре - но мне кажется, я не готов.

Я отдаю себе отчет в том, что могу никогда не сделать этого.

Просто однажды станет не у кого спрашивать.

Или некому.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я