сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 08/03/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Дитя и зверь

Игорь Викторович Касаткин (08/03/03)

В последнее время я только об этом и думаю. Как? Ну, как? Ну как защитить бедного Пушкина?


Е.А Щетинкина. Мимолётное виденье.
С сайта http://www.cgu.chel.su/ie4vers.shtml/

А защитить его надо! Да и привычка, понимаете ли, такая с годами образовалась. Еще помню, когда жена начальника станции, где я вырос, научилась читать и влюбилась в Пушкина, это началось. Сначала муж ее бил, как положено, и нормативно воспитывал. Не помогало, нет. «Я помню чудное мгновенье!» И все тут! Хоть тресни! А по партийной линии ее нельзя было прищучить, ибо в партию ее не приняли в свое время за то, что она никак не могла запомнить хоть одну страну народной демократии. Потом она сбежала в Питер, а начальник станции спился и помер. Тогда народ захотел стихийно памятник Пушкину возле бани снести. Мол, сколько можно дружественным эфиопам наших баб парить-то! И снесли бы при попустительстве милиции, но тут вмешался я, вновь распустив по бабкам давно состарившийся слух о том, что начальник станции сам виноват - не будучи сам по мужской компетенции авторитетен, еще и баловался от жены путевой обходчицей Троекуровой. Что и говорить, запрещенный приёмчик, не из красивых, но что не сделаешь за други своя! В деревне дома как стеклянные, шила в мешке не спрячешь, и народ нехотя признался, что это правда, а Пушкин не виноват! А жена начальника станции потом приезжала, вся расфуфыренная, ходила к мужу на могилку, и дала путевому обходчику три рубля на водку. Народ, видя такое счастье, происшедшее от Александра Сергеевича, расхватал всего Пушкина в местном сельпо, и вскоре уже весь поселок на пьянках пел не «Когда б имел златые горы…», а «Жил на свете рыцарь бедный»!

Другой раз я встал на защиту поэта, когда переехал учиться в город, и стал жить у дяди, природного сантехника, и, как и все сантехники, большого физика и лирика. Покойный дядя был замечательным человеком. Раз в неделю мы с ним напивались до полного прояснения всех вопросов, кроме вопроса о Пушкине. «Пушкин – мудак был, и правильно его грохнули! Но как писал! Как писал! Мне так не написать, и даже Людмила Ивановна, секретарша ЖЭКа, так ни на 8 марта, ни на 23 февраля, не напишет!» – говорил дядя. Я никак не мог согласиться с такой формулировкой. Это не совпадало с моим юношеским идеализмом. Согласиться я не мог, но понимал дядин подход к проблеме. Народное восхищение Пушкиным, да и вообще поэтами и художниками, как я тогда же и уяснил себе, базируется на честном признании того факта, что «мы так не напишем». А мудаком Пушкин был, потому как распустил бабу, и не мог не распустить, будучи сам известным ходоком налево. Бабы – они такие! И никакой талант не освобождает от обязанности вести себя прилично. Типа, если сам полез, и получил по моське, то извини-подвинься, причем тут Дантес?! «Предположим, - говорил пьяный дядя, - трахнул я Зинку Корытину, уборщицу нашу, и ее Толик полез на меня с топором. Толик – шибздик, я его соплей, а мне говорят, не смей, это не сварщик, а это Альберт Эйнштейн в сварке! Что ж мне, голову подставлять?! Щас! Да будь ты хоть сам Юрий Гагарин, царствие ему небесное, я тебе такую теорию относительности устрою, что позабудешь, где космос, а где вытрезвитель!» Вот такая некультурность. «Ты пойми, - говорил я дяде – это же Пушкин! Ведь же лучше бы было, если бы Дантес его не застрелил, ведь лучше?» «Да! – соглашался дядя, чеша в затылке, - лучше. Жаль. Не повезло. И лучше бы было, если бы я летошный год не отказался перейти в соседний ЖЭК. Дурака свалял.» А в следующий раз все повторялось. Впрочем, иногда дядя устраивал формальный разбор некоторых стихов поэта. Особенно ему нравилось «Уж темно, в сани он садится…» «Какой там театр, какой театр!» – возмущался дядя. Просто жизнь так устроена. Бывает, темно-не темно, а надо, брат, ехать. Куда? Да уж не в театр, ты уж поверь! А ночь глухая, только вдали кричит кто-то страшно: «Падииии! Падииииии!» А фразу «морозной пылью серебрится его бобровый воротник» дядя повторял иногда десятки раз то с каким-то даже остервенением, а то, с тоской и печалью. Что он слышал в этой фразе, было тайной для меня, но тайной волнующей и притягательной. В конце концов, я убедил дядю окончательно, что было бы гораздо лучше, если бы Дантес не застрелил Пушкина. А раз он все-таки застрелил, то и останется в памяти русского народа навсегда очень большой сволочью. Такая логика.

В третий раз не я уже защитил Пушкина, а он меня. Дело было вот как. Я познакомился с девушкой, и сильно ее полюбил. А ее бабушка преподавала в киноинституте литературу, и даже была когда-то знакома с Ахматовой. Бабушка была очень буржуйская, и не любила хамское отродье. Хамскость же отродья определялась не происхождением, а исключительно внутренним миром его. Поэтому девушка сильно готовила меня к знакомству со своей бабушкой. Поскольку оная считалась специалисткой по Северянину, то моей задачей было выучить несколько строчек этого автора, а именно: «Встречаются, чтоб разлучаться. Влюбляются, чтоб разлюбить. Мне хочется расхохотаться. И разрыдаться. И не жить…» Это было бабушкино любимое.

Когда я в первый раз пришел к девушке в гости, то бабушка была уже начеку. «Какую вы любите музыку, молодой человек?» – ласково улыбаясь, спросила бабушка. «Вивальди!» – выпалил я, так как что-то такое слышал, что, мол, Вивальди - это круто интеллигентно. Бабушка бесшумными шагами индейца подошла к проигрывателю, и зазвучала незнакомая мне музыка. «Что это?» - коварно спросила бабушка. Я честно признался, что не знаю. «Это – Времена года» – ласково проскрипела старая карга. «А каких поэтов предпочитаете?» – продолжала она в том же духе. Я уже весь взмок от такого допроса, и, напрочь позабыв строки Северянина, безнадежно прошептал: «Пушкина». И что же из Пушкина вы предпочитаете? В полном ступоре я зачем-то начал читать: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет, как дитя…» Декламация, похожая на плачь, была прервана каким-то гавкающим смехом старушки. Но старушенция справилась с собой, и, едва сдерживая смех, спросила: «Чем же вас так пленяют эти, разумеется, волшебные строки, позвольте спросить?» Я совсем растерялся, и сам не понимая, что я такое несу, получленораздельно стал объяснять. Понимаете, дитя – и зверь! Дитя – и зверь! Дитя! И зверь! Дитя и зверь...

Как ни странно, это объяснение произвело на бабульку неожиданно странное впечатление - она задумалась. «Вы хотите сказать, - как-то даже обижаясь, спросила эта дама пик – что зверь это Антихрист, а дитя… как бы, ну, как бы… Душа?» «Да типа!» – честно соврал я. Девушка же явно ликовала, что привела в дом не совсем хамское отродье.

Признаться, мне было стыдно, так как я тотчас же догадался, как это низко использовать поэзию для решения своих меркантильных вопросиков, особенно гендерных, да еще и не совсем честно. С тех пор я считаю себя в долгу у Пушкина, и рассматриваю всех его врагов как своих безусловных противников.

Когда вышел фильм «Бакенбарды», я целые два дня ходил как оплеванный. И это культурные люди! Артисты! Режиссеры! Теперь ты понимаешь, дядя, как я был прав, когда убеждал тебя, что было бы гораздо лучше, если бы Дантес не убил Пушкина. Ты понимаешь, что я имел ввиду?! Не важно, что бы еще написал Александр Сергеевич! Да ничего бы он не написал! Не в этом ведь дело!

Пушкин был крепкого здоровья, и прожил бы лет до восьмидесяти. То есть, умер бы он году в 1879-м. Ленину было бы уже девять лет. Достоевский не сказал бы своей знаменитой речи на открытии памятника, да и памятника бы никакого не было. Лермонтов бы не написал «На смерть поэта», и никто бы не говорил, что Пушкин – это наше все. К старости Пушкин бы, наверное, совсем выжил из ума от своего характера. Его бы поместили в дурдом, перестали переиздавать, и позабыли бы, наконец, как Веневитинова, или Бенедиктова. И не было бы фильма Бакенбарды! И только году в 2003-м Маруся Климова написала бы талантливую повесть о том, что все отстой, все ложь, все обман, и все зло, а вот был такой поэт Пушкин, который наряду со слабыми стихами писал иногда где-то даже круче Северянина. Например, «… то как зверь она завоет, то заплачет, как дитя….»

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я