сегодня: 14/12/2017 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 12/04/2011

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Зимородки (7)

Маня Норк (12/04/11)

ПРЕДЧУВСТВИЕ ЛЮБОВНЫХ ЧУВСТВ.

Жара. На город нахлобучена жёсткая неснимаемая кепка и из-под неё парит. Недалеко от нашего дома – мясокомбинат. Там постоянно жгут всякие рога, кишки, копыта, будто им мало убийства коров и свиней. Запах, забивающий все поры-зазоры-застрехи, любую щербинку, любое игольное ушко, любое любое. От него не спастись, застрелиться только. Броситься в печь к этим самым коровам и свиньям. Закрытые окна ничто – запах сбривает и их.

Осень лучше. Мясокомбинат продолжает вонять, но отовсюду листья. Они будто обрывают небо. Мы с родителями гуляем по Тоомемяги возле развалин аббатства, собираем листья и делаем из них гирлянды. Осенью Тарту кажется разрушенным. Или недостроенным. И заплесневевшим – как в погребе. В общем, недоконченным или совсем уж приконченным. Мы идём есть трубочки с кремом в кафе «Вернер», которое тогда было не «Вернер», и все называли его «Старые девы». Там сидели старушки-эстонки в больших беретах или шляпах. И осенью эти шляпы особенно были похожи на опрелые грибы.

Было ещё кафе под неофициальным названием «Ева Браун» (тот же самый «Вернер»?).

Вернеровские пенсионерки оскорбились бы, если бы их сравнили с рыбинскими бабками. Но и те, и другие были типичными «брежневскими старухами». И то, что эстонки лучше одевались и пользовались косметикой, не имело на самом деле никакого значения… Да, эстонские кафешные пенсионерки читали книжки и не играли в карты и знали немецкий, а бабки играли и не читали и сидели на лавках и всем промывали косточки. А эстонки если и сидели на скамейках, то с вязанием. Или с журналом. Но и те, и другие были будто одетые в чёрствую корку. В их присутствии не то что слово лишнее сказать боишься – лишний сантиметр занимаешь с опаской. При них хочется вжаться в стену, даже если ты не толстый и маленький – словно бы ты виноват только в том, что живёшь. Сидишь в кафе рядом с этими самыми старухами. И как они могут осудить – если не словом, то взглядом. Поджатыми губами. Раздувшимися ноздрями. И ты вытягиваешься, как копчёный сиг на палке, и гортань прилипает к нёбу.

Мама берёт для меня трубочку с кремом, и я притворяюсь, что это не трубочка, а большая гусеница и что сейчас она меня укусит, как настоящая. В раннем детстве я брала в руки кого угодно – лягушек, жуков, червей. И ни капельки не боялась – пока однажды мохнатая гусеница меня не укусила.

Мама разрешает мне отпить кофе со сливками из своей чашки.

…И играл лонг-плей, и Брежнева смежил Андропов. Андропова смежил Черненко. Черненко – Горбачёв, а потом всё покатилось вперемеЖку. А старухи не кончались, не кончались, не кончались. Некоторые из них дожили до новой Эстонской республики, но такого хорошего кофе, как до войны, у них никогда не было. А те, что не дожили, притворились, что умерли – так, для отвода глаз, дань условности. Чтоб это не показалось подозрительным: живут, мол, живут, пора и честь знать. И до сих пор они по ночам собираются в «Вернере» и трындят, трындят, трындят. Всё в тех же больших беретах и шляпах-грибах. И ридикюльчики у них с замочком шариками. А рыбинские бабки сидят на лавочке и трындят тоже, до первых петухов, до новых веников. Старухи лонгплейнее всех долгоиграшек, и никакие иглы их не доскрежещут до конца. Иглы притупятся, сменятся на новые, а старухи останутся – скрипеть, хрипеть, сипеть. Но всё равно останутся и переживут все синглы, сорокопятки, все эпохи. А видит их кто или не видит, старухам без разницы.

Помню, где-то через неделю после смерти матери я зашла в кафе и, глядя на кафешных пенсионерок, подумала: «Мама умерла в сорок три. А этих бабок я помню ещё по детству – и тогда им было за 70…». Нет, я не пожелала старухам смерти, просто удивилась их жизни.

Некоторые старухи модные, в кримплене. Я и сейчас поражаюсь стойкости этого материала. Он практически не рвался, не мялся. Он не пропускал ни воздух, ни тепло. Кримпленный человек только делал вид, что живёт на свете, а на самом деле он существовал в кримплене. В его несгибаемости, непотопляемости, неудаляемости. Кримплен словно диктовал человеку, как жить, куда ходить, чего не делать. И – не поддаваться на нежное, лёгкое, милое, слабое. Не уступать своего ни на пядь. И поэтому кримплен так успешно пережил всех девушек 60-х и их реалии, и девушек «платочных» начала шестидесятых, и «сигаретных» конца шестидесятых, и все их клипсы-бутоны, и платья-рубашки, и джинсы «Ягуар», и очки «с брызгами». Не говоря уж о чулочках сеточкой. Кримплен был неумираем, как Брежнев, непродираем, как Андропов, шероховат и необтёсан, как сама фамилия «Черненко». И он, как старухи, пережил вождей и его упорно донашивали в 80-е, 90-е и донашивают даже сейчас – не пропадать же добру! А он всё не донашивался, не кончался, не разлагался. Не знаю, горел ли он. Если да, представляю, какой вонючей гадостью…

У моей мамы кримплена немного, всего два платья – и как же я их ненавидела… Как мне хотелось сказать: «Мама, да выкинь ты их…».

С кримпленом я встретилась и на своём первом курсе, уже в 86-м. У нас была однокурсница, старше нас всех. Ей было 34, но выглядела она на 45. И ходила в кримпленовом платье – с погончиками и круглыми пуговицами под золото. Среди молодёжи того времени это выглядело дичайшим анахронизмом. Валя была хорошим человеком, но уж как-то слишком её определял этот кримпленный стиль, дух, режим. Я тогда – в семнадцать – была дико и безнадёжно влюблена, прямо на стенку лезла. И рассказала об этом Валентине – сама не знаю, почему. Наверно, из-за её возраста – какой-никакой опыт, думала. Но, как оказалось, Валентина и целовалась-то всего раз в жизни, и…ну, в общем, не понравилось ей это. Моё увлечение она не одобрила. «Ну, посмотри на себя, ты же ещё ребёнок. Несовершеннолетняя, а вешаешься ему на шею. Ходишь за ним по пятам. Об этом уже сплетни всякие… И вообще – не об этом думать надо, а об учёбе. А аборт всегда успеешь сделать…». И ещё что-то в очень асадовском духе, хотя сама Валя Асадова терпеть не могла – про то, что любовь – душа, а не тело, и опять что-то ужасное про аборты и вендиспансеры. Тут я не вытерпела: «Я что – должна, значит, как великий Ленин, только учиться, учиться и ещё раз учиться?». «Ну, не только, но есть и другие духовные интересы…». И тут я взвыла и убежала, чуть не крикнув на прощанье: «Да пошла ты сама знаешь куда со всеми твоими учёбами и духовными интересами! С твоим кримпленом грёбаным! Я щас с целым миром трахнусь вам назло!!!».

Вендиспансер в Тарту находился на улице Бурденко. Мама рассказывала, что они с однокурсниками называли эту улицу «Трипперштрассе». В вендиспансеровском доме жил Юрмих.

Спит земля в кримпленовой корке. Спят кримпленовые задворки. На кримпленовом вороном Мчит кримпленовое отродье. Этот мир, как кримплен, проходит, Не кримпленя о мире ином. (Стихи неизвестного поэта эпохи раннего Кримпленессанса)

Сон о старухах. Я знаю: он может мне присниться. Вернеровские пенсионерки в своих шляпах-грибах и больших беретах сидят в кафе и громко грызут тропсы, совсем по-собачьи. Тропсы – это леденцы моего детства, круглые, продавались они в столбиках. Из старухиных ртов летит скользкая крошка и оседает на столики, на пол, на стойку, на окна. Старухи играют в карты, тоже леденцовые. Только очень тонкие – раскатанные тропсы. Бьют этими картами друг друга по носу и от этого ещё больше этой самой крошки. И вместо монеток у них – тропсы, тропсы, тропсы. Целый корпус тропсов. Трупсов. Хруст, треск. Хрясь! Рядом – рыбинские бабки в белых тапочках и цветных халатах: «Ишь, насвинячили! Гнать бы их отседова…». И скользят по леденцовому полу, и падают.

Сейчас, в приёмной у зубного врача, я раскрыла «Женский сонник» и прочитала вот это: «Есть во сне карамель – предвестие любовных чувств». Или даже: «предчувствие любовных чувств». И подумала: какое хорошее название для романа…

«Предчувствие любовных чувств»…

Старухи ложатся в гробы, как монпансье в жестяную банку – нерасхрумканные. «Это вы, молодые, шелестите, журчите, звякаете. Это вы порхаете и падаете и разбиваетесь. Мы – нет. Это вас, молодых, можно мять, давить, корёжить. Взбалтывать и впитывать. Мусолить и мямлить. Опрокидывать, раскидывать и выкидывать Нас – нельзя. Мы – твёрдые. Мы не кончимся! Не дождётесь…».

У некоторых вернеровских старух были семьи, но они относились к ним точно, как рыбинские бабки. Ну, дети, внуки, ну и что? Наше дело – не вытирать внукам носы, не вязать шарфики, а сидеть вот за этим столиком, пить кофе, есть пирожные «картошки» или эклеры, с кофе – не таким, как до войны, но выбирать-то не приходится…И говорить, говорить, говорить.

Несмотря на обилие поглощаемых пирожных, вернеровские не были толстыми.. Очевидно, весь сахар и все жиры тратились в беседе. А среди «брежневских» попадались и полные, даже очень. Будто всё в них впитывалось, да так и оставалось.

Сегодня я почти не спала. Утром задремала и в дрёме увидела старух – тех, вернеровских, 70-х годов. Они пили современный кофе – эспрессо. И свет постучал в мою каменную морду, и я открыла глаза.

А вчера я не спала вообще и видела, как старухи положили меня в бессонницу, как в белый гроб. Или в гриб – тот, белёсый, дождевичный, в который мы когда-то вступили с мамой и думали, что это просто туман, а это был анамор. И я стучусь в стенки этого гроба-гриба, и меня выпускают наконец – кто? Не старухи же… И я тут же оказываюсь в новом гробе-грибе.

Прошли старухи, тряся эспрессами, компрессами, отвесами. Громыхая тропсами. Гробсами. Я еле увернулась. И сочинила свою маленькую графоманию. И откинулась. И не проснулась – потому что совсем не спала… А старухи прошли туда, куда начинается закат.

Хрупс, тропс, гробс. Хрупс, тропс, гробс. Хрупс, тропс, гробс. Сезам. Абракадабра. Чупа-чупс. Чудо-чудс. А чуда нет.

Да и зачем оно?

Пришли старухи, пришли страхи. И не ушли.

Хрупс, хрипс, грибс. Анамур, анамор, амор. Амор-то есть, а любви-то и нет. Только предчувствие любовных чувств это самое.

Вот так-то.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.