сегодня: 22/08/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/03/2011

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Русская философия. Совершенное мышление 105

Малек Яфаров (11/03/11)

Достоевский полагал образ господина Голядкина – «величайшим типом по своей социальной важности», а по поводу идеи повести заметил: «идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил».

В то же время писатель полагал, что ему совершенно не удалась форма произведения:

«Но форма этой повести мне не удалась совершенно. Я сильно исправил ее потом… и тогда опять убедился, что эта вещь совсем неудавшаяся, и если б я теперь принялся за эту идею и изложил ее вновь, то взял бы совсем другую форму; но в 46-м году этой формы я не нашел и повести не осилил».

То есть тип героя Достоевскому, как он полагал, удался, идея повести тоже, а форма – нет.

Господин Голядкин – тип раздвоенного, отчуждённого, фрагментированного человека.

Идея повести – отчуждённость фрагментов личности друг от друга, сводящая человека с ума.

Форма повести – восприятие происходящего глазами одной из субличностей (голядкиным-старшим).

Мне не так важны «формальные» литературные пристрастия Достоевского: тяготел ли он к реализму и поэтому полагал, что форма типа формы повести Гоголя «Нос», то есть, как сейчас говорят, «фэнтези», менее удачна и подходяща, чем форма писем, как в «Бедных людях», или реалистичного повествования, как в «Белых ночах»; всё-таки я живу почти на полтора века (и каких полтора века в отношении форм!) позже Достоевского и поэтому у меня нет пристрастия к какой-либо форме как более важной, удачной, своевременной, актуальной и пр.

Поэтому литературная форма «Повестей Белкина» для меня не является эталоном, в отличие, например, от всё того же «Носа» или «Вия», и – одновременно – повести Пушкина и Гоголя вместе в их краткости, сжатости не представляются мне лучше (или хуже) кажущихся растянутыми повестей Достоевского.

Но, похоже, для самого Достоевского это было не так, иначе он перерабатывал бы свои ранние произведения, прежде всего – «Бедных людей» и «Двойника», совсем по-другому, то есть не сокращал бы то, что как раз наиболее характерно для ВНУТРЕННЕЙ жизни человека: уменьшительных выражений, сюсюканья, причитаний, рассуждений, мечтаний, бесконечных повторений, вводных слов, слов-паразитов, восклицаний, испугов, предположений и пр., и пр..

Здесь можно заметить, что на западе совершенно определённо стремились бы как раз к НОВЫМ формам, раз содержание было новым, как это удалось Кафке или Ван Гогу.

Правда, стоит учесть и то, что Достоевский зарабатывал литературой на жизнь и печатался в России середины 19-го века, а эти два существенных обстоятельства значительно уменьшают, если не уничтожают совсем, возможность слишком свободного формотворчества.

Можно сказать и так, что литературные боссы того времени не только не ценили новые формы, к которым стремился Достоевский, понимавший, что новое содержание требует новых форм, но, наоборот, были против новых форм, полагая их, как Белинский, «тёмными и непонятными».

Если мне удастся продолжить чтение Достоевского, то, я надеюсь, нам станет понятно, какие именно литературные формы Достоевский посчитал наиболее удачными и подходящими и для того содержания, которое он заключал в них, и для современных ему читателей и издателей.

Но пока действительный интерес Достоевского «прячется» (вряд ли для него самого, хотя нельзя исключать и этого) в формах повествовательного реализма, кроме всё того же «Двойника», где как раз возможен был полный «разгул» конфликтующих фрагментов личности; достаточно вспомнить голливудские триллеры с раздвоенными, растроенными и т.д. на несколько субличностей героями, или мультиплицирование «матричным» мистером Смитом своих копий, чтобы представить себе некоторые возможности формы «Двойника».

Вынужденно или нет – не важно, но Достоевский загоняет, втискивает новое содержание в уже классические формы – (европейского) романа, то есть «объективного» рассказа о каких-то событиях каких-то героев.

Хотя – никаких событий практически нет:

«Вдруг он вздрогнул всем телом и невольно отскочил шага на два в сторону. С неизъяснимым беспокойством начал он озираться кругом; но никого не было, ничего не случилось особенного, а между тем… между тем ему показалось, что кто-то сейчас, сию минуту, стоял здесь около него, рядом с ним, тоже облокотясь на перила набережной, и – чудное дело! – даже что-то сказал ему, что-то скоро сказал…

А между тем какое-то новое ощущение отозвалось во всем существе господина Голядкина…»

«Ничего не случилось особенного», только – «ему показалось», но в этом «только» – весь Достоевский.

Достоевского интересует, что и как человеку показалось и что из этого с необходимостью следует; и, заметьте, это и есть для Достоевского – «величайшее по своей социальной значимости».

То, что представляется человеку «только кажущимся», становится для него роком, судьбой, жизнью.

Роман, повесть, рассказ Достоевского всегда разворачивается вокруг какого-то впечатления, или, если говорить на птичьем языке литературоведения – во внутреннем мире человека, правда, 20-й век показал нам, что впечатление не более внутренне, чем то, что послужило «внешней» основой этого впечатления, и, соответственно, у впечатления нет внешней ему причины.

Впечатление формируется по своим собственным законам, а не причиняется неким внешним, действительным, настоящим, реальным и пр. содержанием; это очень хорошо чувствовал и понимал Достоевский, представляю, с какой иронией он относился к Белинскому и К. и насколько комичными они ему виделись с их постоянным обращением к внешним обстоятельствам жизни человека (народа), в которых наши горе-литераторы и горе-критики видели главную причину его (человека и народа) бедствий.

Белинский так писал о «Господине Прохарчине»:

«Не вдохновение, не свободное и наивное творчество породило эту странную повесть, а что-то вроде… как бы сказать? Не то умничанья, не то претензии… иначе она не была бы такою вычурною, манерною, непонятною, более похожею на какое-нибудь истинное [то есть действительно случившееся], но странное и запутанное происшествие, нежели на поэтическое создание. В искусстве не должно быть ничего темного и непонятного…»

Действительно, в «светлом и понятном» искусстве Белинского нет места Достоевскому с его интересом как раз к самому тёмному и непонятному в человеке.

Добавил своего света и разума и Добролюбов, посчитав содержанием рассказа Достоевского то, что героя этого рассказа – «бедняка начинает преследовать мысль о непрочности, о необеспеченности его положения».

Однако на самом деле (на моём самом деле, разумеется) «Господин Прохарчин» был написан под впечатлением одной прочитанной Достоевским в газете и сильно заинтересовавшей его новости, воспроизведённой в повести; герой повести всё тот же – девушкин, голядкин, молодой писатель, то есть, собственно, он сам, ТОЛЬКО В ДРУГОМ ВПЕЧАТЛЕНИИ, или, что то же самое, находящийся под влиянием другого впечатления.

А именно:

«Кроме того, по всем признакам можно совершенно безошибочно заключить, что Семен Иванович был чрезвычайно туп и туг на всякую новую, для его разума непривычную мысль и что, получив, например, какую-нибудь новость [да хоть вот эту новость о прохарчине-прототипе], всегда принужден был сначала ее как будто переваривать и пережевывать, толку искать, сбиваться и путаться и, наконец, разве одолевать ее, но и тут каким-то совершенно особенным, ему только одному свойственным образом…».

Например, Девушкин в юности влюбился до потери рассудка в актрису, увидев в театре лишь край занавеси и услышав только её голосок, но прежде всего воодушевившись энтузиазмом своего окружения; позже он был настолько впечатлён случайно услышанным им рассказом о бедствиях Варвары Алексеевны, что стал жить тем, чем жила она.

Так же Голядкину-старшему «показалось», что его ждут на вечере у Олсуфия Ивановича, или что кто-то был с ним на набережной и что-то сказал ему и этот кто-то – он сам.

Господину Прохарчину же «показалось», что угрозы «вывести на чистую воду и разоблачить» имеют прямое отношение к нему, так что в результате пустой болтовни и вздора его соседей он сошёл с ума и умер.

Герои «Романа в девяти письмах» – не могут совместиться, то есть встретиться не только во времени и пространстве, но и согласоваться в своих впечатлениях по поводу, казалось бы, совершенно одних и тех же событий.

То есть каждый персонаж воспринимал жизнь «совершенно особенным, ему только одному свойственным образом»: господин Прохарчин копил и прятал деньги не для того, конечно, чтобы «обеспечить себе положение», как предполагал Добролюбов и любой другой такой же хороший критик или психолог, а под влиянием какого-то другого впечатления, потому что если бы он действительно хотел обеспечить себе положение, то и обеспечил бы, так как уже мог это сделать, имея такие деньги.

Вот что привлекает и одновременно мучает Достоевского в этой новости и в этом образе, описание которого ему даётся с таким трудом именно потому, что он НЕ ЗНАЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ ОСНОВЫ ВПЕЧАТЛЕНИЯ своего персонажа; не знает, но догадывается, предполагает, чувствует, или, как любит говорить он сам, предчувствует, так как наиболее интересующей Достоевского в это время является тема мечтательности.

Здесь мне вспоминается Раскольников, но, поскольку я ещё не дошёл до «Преступления и наказания», сравнение Прохарчина и Раскольникова может оказаться неточным, а сравнить их можно в том, каким именно образом они мечтают, а именно: они одинаково мечтают о деньгах, то есть желают их иметь для того, чтобы… например, по Добролюбову, быть обеспеченными и наделать много добрых дел.

Но мечтают они не об обеспеченности и добрых делах, а именно о собственно деньгах, в результате чего и тот, и другой, каждый по-своему, как сумел, достал денег… и на этом и остановился!

Потому что это и было его мечтой, потому что каждый из них мечтал именно и только о деньгах, а не о том, что они могут обеспечить.

Ничего не узнаёте?

Если мечтать о свержении существующего строя для того, чтобы – установить демократию, справедливость, свободу, равенство, братство и ещё тысячи подобных этим замечательных вещей, то неизбежно, если удалось свергнуть этот существующий строй, ты остановишься именно на этом свержении как пределе своей мечты и не сможешь идти дальше и осуществить что-то другое, потому что ты об этом не мечтал.

А если ты мечтал именно о справедливости, демократии, свободе и пр., то одновременно ты никак не мог мечтать о свержении существующего строя; это прекрасно понимали и Гоголь, и Толстой, и, похоже, предчувствовал Достоевский, постепенно подбирающийся к пониманию того, как именно формируется человек и какое место в этом формировании занимает мечтательность.

Достоевский непосредственно имел дело с такого рода мечтателями, пока ещё, конечно, совсем не кремлёвскими, но с той же нацеленностью, даже помешанностью на власти и всём том, что имеет к ней отношение; так что значение того, на чём фиксировано внимание человека, было ему наглядно продемонстрировано кружками – Белинского, Петрашевского.

Более того, Достоевский, скорее всего, с ужасом, понимал (предчувствовал), что и сам мечтает, что сам фиксирован вниманием на чём-то, только точно не знал – на чём, о чём именно он сам мечтает, что же ему мнится, мерещится.

Поскольку, как в любимом нами фильме, никогда не знаешь, о чём мечтаешь, пока не окажешься в комнате и она сама, не обращая ни малейшего внимания на то, что ты там лепечешь или, наоборот, громко требуешь, не осуществит твои мечты, – «Дикобразу – дикобразово»!

На днях смотрел «Пресс-клуб», на котором обсуждалась тема отечественного коммерческого кино, точнее, тема причин его отсутствия; режиссёры уверяли нас в том, в чём были уверены сами, а именно: они могут снять настоящее коммерческое кино, если у них будут деньги. Легко заметить всё ту же, так часто повторяющуюся в нашем отечестве, матрицу: дайте мне деньги, власть, возможность – я сверну горы, искореню преступность, коррупцию, установлю демократию, сделаю всех счастливыми, создам (сниму, напишу) шедевр и т.д.

Когда же власть достигается и деньги появляются, оказывается, что нет ни малейшей возможности что-либо сделать из того, что, казалось бы, ТЕПЕРЬ можно сделать. Например, осуществление коммунистами планов индустриализации страны следует отнести не к осуществлению их мечты, а всего лишь к одному из основных средств по удержанию и укреплению власти в тотально крестьянской стране.

Так и наш кинематограф мечтает о деньгах, однако, получив их, на деле оказывается неспособным сделать что либо, кроме того, чтобы «освоить» эти деньги, как это было сделано, например, в проекте «Предстояние», так что постоянное беспокойство автора этого проекта о том, как бы не надеть чистый костюм на грязное бельё, очень точно и образно характеризует сложившуюся в кинематографе ситуацию, а именно: мечта о благополучии, об обеспеченности, особенно – достигнутая мечта, по своему содержанию совершенно не художественна, не имеет никакого отношения к творчеству и поэтому никак не может быть основанием искусства.

Эту ситуацию я наблюдаю давно и единственное, что меня слегка удивляет, так это то, насколько часто действительно осуществляются мечты! Правда, когда обнаруживаешь, что то, чего ты достиг – твоя мечта, в большинстве случаев начинаешь удивляться, как ты вообще мог об этом мечтать.

Пока не обнаружишь себя, как господин Прохарчин, лишенным даже белья и лежащим за дырявыми ширмами на тюфяке, набитом деньгами, ты сам даже – в большинстве случаев – не знаешь, каким впечатлением ты был поражён, что стало твоей мечтой, или, как говорят философы, – интенциональным предметом твоей жизни.

Господин Прохарчин стал сходить с ума именно в тот момент, когда почувствовал реальную угрозу своей мечте (о которой, разумеется, он даже вовсе ничего не знал как о мечте), когда его могли «вывести на чистую воду».

Есть от чего сойти с ума!

Потому что ты даже не можешь знать, что ты уже сошёл с ума.

Интересно не то, что стало с Достоевским после ареста, казни, каторги и поселения, а то, что ещё до всего этого он уже всё это – КАК ДУХОВНОЕ НАСИЛИЕ – переживал!

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.