сегодня: 27/05/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 27/01/2011

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Поэты пришли сегодня

Петр Разумов (27/01/11)

Поэты – что это за люди, похожие на рояли? Можно ли вот так просто взять и сказать про человека: поэт! Иосиф Александрович полагал, что нет. А вот молодёжь считает по-другому:

«Многие представляют себе поэтов немытыми, одухотворенно-беспомощными и крайне далекими от современных модных тенденций людьми... Мы разбиваем миф о суетящихся на сцене оборванцах и предлагаем нашей публике действительно модных и уверенных в себе авторов... Мы из тех, кто опровергает образ нищего, голодного и асоциального поэта. Мы – тренд». Это цитата из группы одной из социальных сетей, программное заявление некого арт-клуба, активно функционирующего на реальных и виртуальных берегах Невы.

Звучит, не правда ли? Даже хочется сказать: хорошо! С другой стороны так не хочется и жаль расставаться с милым сердцу русского читателя образом чердачного, гонимого, неприкаянного гения, отвергаемого почтенной публикой. Но, вероятно, придётся. Потому что на том этапе развития общества, на котором мы сейчас находимся, в этом своеобразном капиталистическом пубертате, прав тот, кто физически сильнее. Т. е. моложе и наглее. И это не просто некое качество шустрости, свойственное молодым всегда. Это молодость их внутренностей, которые отпали от традиции, от русского нытья и убогости, отказались от отцов и пребывают в своеобразном сепаратном опьянении от самих себя, от тех возможностей, которые им предоставляет язык и сердце, т. е. те вещи, которые не нуждаются в каком-либо оправдании, подкреплении, подключении к искусственному аппарату прошлой культуры со всеми её стереотипами и формальными изысками.

Нет, благосклонный читатель, не Верочка Полозкова так взбудоражила моё впечатлительное нутро. Речь идёт о ещё более молодой, но столь же амбициозной и агрессивной даме...

Я увидел её в телевизоре. В передаче, от которой меня до этого момента сильно подташнивало, по стилю нечто среднее между «Апокрифом» и «Давай поженимся». Представили? Да, ситуация, надо признать, двусмысленная. Как же может действительно талантливый человек попасть в столь непригодное для поэзии место? Оказывается, в этом есть определённый шарм, какая-то такая почти извращенская притягательность.

Итак: с виду почти школьница, поэтесса – хочется написать: с голубыми волосами – но нет, вполне симпатичная милая девушка, говорящая очень живо, откровенно и требовательно, иногда общеизвестное (кто не знает этого свойства молодости: открывать всё на свете заново, изобретать все возможные и невозможные велосипеды), иногда вполне добротное, на что можно при случае опереться, в общем, чудо филологической природы. И зовут её вполне нескромно, но и не приторно: Эстер Китс.


* * *

синие линзы, любовь не играет с птицами. желаешь мне счастья? давай притворимся голыми. случится ли что-нибудь? к черту! пускай, не случится. мартини, водка, текила; один, одинокая, в комнате. к черту, все впереди. никто никуда не денется. не выходи из комнаты, здесь за тебя заплачено. юноша в кедах, в сереньком платьице девочка, стук голубей и дождя о стекла. Расплакалась. fuck it. купидоны свалили на юг перелетными, серое платьице жмется к стенке с плакатами. это предзимье запомнилось, как вроде бы теплое, но судя по чувствам оно было больше прохладное.

Что прежде всего надо сказать? Есть рифма, и её автор явно любит, требовательной, но несокрушимой любовью. И это ответ молодёжного мэйнстрима мэйнстриму интеллигентскому: кто в журнале «Воздух» пишет в рифму? Американизация русского стиха осуществляется сверху, из леволиберальной норы, которая когда-то служила советским подпольем, второй культурой, а теперь всё мельчает и мельчает (уж простите за откровенность) в модернизационном захлёбе. А простой человек, подружка (надо признать, женщины более талантливы и активны) офисного планктона, по-прежнему тянется к повторной речи, к отражению в слове, к этому музыкальному и вообще философскому принципу старого, теперь уже древнего, искусства.

Во-вторых: да, есть какая-то здесь поза а ля молодой Вознесенский: любовь-морковь с рестораном (хотя «бокал аи» никто не отменял) и мальчиком в кедах, страсть всё делать картинно, примечать, почти по-толстовски метко и вкусно, разные нюансы, предметы интерьера. Кто-то скажет, что это декаденство, кто-то скажет, что это напоминает спортивный задор шестидесятников, кто-то увидит здесь признаки поп-культуры с её второсортностью, но главное, на мой взгляд, не это. Главное, что автор очень молод. Эта кровь так и хлещет из-под крыла строки. Это не оправдание, это философия. Философия новой формации, философия будущих лет, в которых и нам пожить ещё придётся.

И главное: здесь есть безусловные открытия – «давай притворимся голыми» звучит по-детски трогательно и по-взрослому авангардно. Это не только вызов пресловутой мещанской морали – какие мещане в эру сексуальной разнузданности? – это звучит талантливо, как фокус, как неожиданный снежок в спину.

«Стук голубей и дождя о стёкла» – в этом опять же почти обэриутском соположении двух разнородных явлений являет себя язык: чистый, молодой, девичий.

И, наконец: «серое платьице жмется к стенке с плакатами» – почти цитата из какой-нибудь Земфиры, но и не только, ведь это же настоящая живопись, какой-то 3D взгляд на вещи!

Ну и чтобы не быть чрезмерно елейным, скажу, что главный композиционный «тренд» – это рваный сюжет, уже набившая оскомину клиповость, дикий монтаж. Но что тут сделаешь, если мы так живём, так видим, так показываем. Назад пути нет.


МОЛЧАНИЕ

бесцельные, как если бы слепые в панике о творческие прутья клетки из последних сил.. искусство ведь не продлевает жизнь, а продлевает душу, если есть душа. молчи, когда кричат, вот твой единственный посыл в толпу. где все кричат молчания не слышно. поэтому влезь на трибуну и замолчи оттуда! даже если будут бить, ломать запястья, рвать твою одежду. не верь им, прогибаясь всей своей недюжей силой юношеской страсти, не служи им, думая что гордый и великий. пускай ты высоко залез по лестнице пожарной и с балкона видно город как на ладони, рост твой тот же, метр с чем-то, и автобус с легкостью собьет тебя, с землей сравняя пульс. расти душой, не приказание, а смысл жизни. духовный рост в молчании и в мысли, в болезни, горести, согласии, любви, как твой единственный возможный союз не с миром, грош которому цена без Бога, а с Богом. в молчании, не в шуме зародится мысль, задумается маленький ребенок, впервые на асфальте увидевший крупицу смерти и внезапно удрученно замолчавший. молчи и может быть услышишь как кричат о помощи, которую ты сможешь оказать. молчи и может быть услышишь голос бога разносящийся в просторе поля в песне ветра. сначала промолчи все те ответы, которые шепнул тебе в тиши полуночного вдохновенья некто. ведь требуешь же, чтобы все молчали и ты мог творить. молчи, чтоб криком глупой глотки не оглушить внутри зародыша-поэта. молчи. и не спеши сказать.

О, как опасно, страшно опасно поднимать тему молчания после Тютчева и Мандельштама, после того, как культура навалилась и раздавила хрупкую варежку этих простых, до оскомины, до тошноты простых и беспомощных слов: душа, творчество и т. д. Но эта девочка, это дитя – она имеет право, не потому что молода и искренна (так сказал бы Житинский), а потому что талантлива. Она умеет так повернуть (как сказал бы Шубинский), что всё это мгновенно оживает и это одиночество, эта вера не выглядят каким-то повторением Цветаевой или эстрадной пошлостью, все эти слова, полуслова, словечки живут и светятся, мерцают подлинностью, чувством, говоря строго – аффектом. И я свой скромный суд отменяю, я как бы отступаю в нерешительности, чтобы не раздавить какой-нибудь побег: помните, как в фильме «Кин-дза-дза». Разве что подышать рядом...


ПОСЛЕ ДОЖДЯ БУДЕТ НОЧЬ

дождь загоняет в бары. приталенные юноши расстроенно оглядывают серые стены с трещинами, изрезанные столешницы, затонированные щеки девочек с татуированными шеями, в коротких тканяных юбках и кедах. другие девочки, на каблуках, с мишенями на каждой груди рассаживаются за барной, как цели в тире, губы уточкой, через трубочку пьют дешевое пиво. мальчики в гавайских шортах со скейтбордами под потными мышками, делают вид, что нашли своё самое настоящее счастье в лохматых девицах с зеркальными фотоаппаратами вместо груди. мы уйдем с тобой отсюда после пары шотов поздно вечером, потому что в этой пьесе после дождя будет ночь, не будет солнца, будет электрическая лампа-бра, будут суховатые простыни в чьей-то съемной комнате на фонтанке. мы уйдем с тобой ничего не сказав нашим друзьям, которые слишком пьяные для нас. ну а мы будем достаточно пьяные друг для друга. возьмешь меня за руку, поведешь по темным, влажно пахнущим улицам, через мост над речкой, которую я воображу переполненной трупами девочек, которым не с кем проспать эту ночь. я не скажу тебе ни слова про любовь, не оставлю тебе стихотворения черным фломастером по подушке. я тем более не оставлю в твоей ванной комнате душу, смытую случайно вслед за косметикой. и после тебя у меня не родятся дети, не остановится сердце, не случится рак легких. утром дождь загонит меня в метро, уйду от тебя до завтрака, украдкой попытаюсь стереть с шеи след поцелуя, как будто бы это возможно, закажу в кофейне кофе с собой и чтобы побольше сахара, придя домой напечатаю несколько тысяч слов, которые тут же сотру. признаюсь зеркалу, что опять испачкалась в своей же собственной жизни, которая немножко больше, чем просто абстракция, потому что занимает несколько меньшее пространство. вздохну, напишу в молескине, что после ночи идет дождь, а после дождя наступает ночь. и ничто мне не сможет помочь в этом промозглом лете, метко дождь загоняет меня в клетку.

Это стихотворение я выбрал как типичное. Не для Эстер – для поколения и для эстетики. Вот он, рыхлый белый стих с множеством потайных карманов. Романтизм (дешёвый ли?), когда дождь, когда ночь. Всё страшно узнаваемо, как в фильмах Валерии Гай Германики, но при этом точно знаешь, что там не был. И был. А ведь это и есть цель художественного слова – показывать, как безумная камера, меркнущий на глазах от старости и пошлости, от чего только не гибнущий, мир молодости и открытых, радикальных чувств.

Вспомнил один вечер. Это был один из лучших поэтических вечеров за мою недолгую зрительско-читательскую практику. 2004 год, я тогда только вышел к людям, всё было ново и интересно. И меня занесло на Гороховую улицу, в кафе «ZOOM» (оно и теперь существует, но хозяйка отказалась от литературной программы), где Арсен Мирзаев устраивал чтения, в том числе молодых – была Алла Горбунова (теперь довольно известное имя) и Настя Денисова. На Алле была надета футболка с изображением Егора Летова. Я тогда, признаться, обомлел. От всего: от молодости, наглости, бабскости, мата и откровенно-сентиментальных стихов двух очень разных, но таких подходящих друг другу девочек. Позже Настя как-то успокоилась (повзрослела?), а Алла подружилась с мэтрами и стала по-шварцевски петербургской. Но то, что я видел тогда, да и все видели и слышали: публика чуть ли не стонала, открыв рты, останется навсегда: даешь рифмы, даёшь задор, даёшь женскую любовь! Вероятно, так чувствовали себя первые революционеры, когда выходили на свои маёвки. И это не имеет ничего общего с пьяной бритой эсэркой N, которая просто матерится и орёт о пустом. Здесь был талант.

Хочется верить, что Эстер Китс преодолеет все трудности роста и не позволит собой овладеть капризной славе, что будут по нашей капиталистической земле ходить трубадурши, пусть гламурные, пусть наивные – всё равно. Лишь бы цвела красота, и был жив язык. А язык – самая твёрдая валюта, и сдавать её рано.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.