сегодня: 21/01/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 19/01/2011

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Зимородки (3)

Маня Норк (19/01/11)

БРЕЖНЕВСКИЕ СТАРУХИ

Город Рыбинск Ярославской области. Старухи играют в карты. Их лица я не запомнила, только руки. Большие, страшные, коричневые. И как эти руки сдвигают столбики монет, и тусклые глаза тоже сдвигают, и карты задубевшие, как руки. Если картами щёлкнуть по носу, вот так – хрясь! – то от носа останется одна дырка. Но старухи не бьют друг другу носы, просто пререкаются: «Ты што ж это в мои карты заглядываешь, матушка? В свои смотри! Ишь, какая!».

В квартирах брежневских старух всё было твёрдо, жёстко, несгибаемо. Настенные ковры. Напольные ковры. Серванты. Фотографии внуков в пластмассовых шариках и ракетах. Гравюра на дереве «Девушка с травинкой». У девушки волосы подстрижены, как у мамы в шестнадцать лет, то есть в 1960-м. Бюсты – обычно Пушкина и Чайковского, гипсовые. Фарфор, похожий на цемент: мужичок-с-ноготок в нагольном тулупе и с нагольным лицом, девочка-обрубок с мишкой-обрубком. Или поизящнее: бело-золотая балерина в шпагате.

В таких квартирах всегда был физалис – оранжевые фонарики. Мне хочется сдавить их. Но я боюсь – вдруг ещё руки пораню…они только кажутся хрупкими, фонарики – Бог знает, какие они на самом деле… Ещё были бессмертники и искусственные цветы. Будто бы специально пыль собирать.

Старухи и не вытирали пыль, и она ложилась – слоями, и все эти слои окаменевали и становились – почти фарфор, который почти цемент. И если бы кто-то уронил эту пыль, она бы точно разбилась. Но не со звоном, а так, как падают камни, глухо так: Бамм! Но пыль намертво приросла к сервантам, бюстам, паласам. К зеркалам-наждачкам. К салфеткам-тёркам. К подушкам, внутри которых бритвенный пух. Фиг её сдвинешь, пыль эту. Хули нам пули, нас и штыки не берут.

На пыль наслаивалась моль – тоже оцепенелая. Она не летала, а ползала, огромная, как махаоны, зажравшаяся, и никакие нафталины её не брали. Но старухам это было по фигу.

Хули нам пыли… Хули нам моли…

Сам воздух в таких квартирах дыбился, топорщился. Крахмалился – только не белым, а серым. Поэтому дышать было трудно.

Любая мягкая вещица – например, подушка-думочка – тут же роговела так, что об неё можно было орехи раскалывать.

В парках города Рыбинска Ярославской области стояли гипсовые девушки. С вёслами, мячами и какими-то доисторическими палками-копалками. Правда, многие девушки были уже не с веслом, а с весломтиком. То есть ломтиком от весла…ну да, ханыги и шпана бросали в статуи бутылками или слишком рьяно опирались о вёсла…и гипсовые девушки их не уважали, а ханыги сердились и раскурочивали всё – и вёсла, и руки…и стояли безрукие и безвёслые физкультурницы тридцатых…а иногда и безгрудые, и безголовые, и вообще почти никакие…

Я думаю, старухи бы с удовольствием приволокли вёсельных девушек к себе, если бы не стеснённые жилищные условия… Для новой пыли.

Иногда у бабок попадались книги. Совершенно случайные – типа фельетонов, бичующих стиляг. И рассказов удмуртских или туркменских писателей. Зачем их покупали? Кто их читал? Да никто. Это были книги, изначально обречённые на нечитание, забытые ещё до забвенья. В этом и заключался их кайф.

Когда я научилась читать, то просто влюблялась в названия: «Не проходите мимо!», «Тайны отца Афанасия», «Сын рыбака»…

Влюблялась, не раскрывая самих книг.

В начале 90-х мои знакомые нашли на общажной кухне «Так было, так будет» Ю.Убогого. После этого хоть других книг не пиши.

А старухи книг не писали и не читали. Они играли в карты, стояли в очередях, а в остальное время сидели на лавочке. И обсуждали всех и вся. Не зло, а так, для порядку. Прошёл кто-то – так почему бы о нём не покалякать? Он что, не человек?!

Мама говорила: «Как сквозь строй проходишь…».

Тётя Валя на лавочке не сидела и никого не обсуждала. Моя бабушка – тоже. За это старухи прозвали их «прынцессами». «Ишь, прынцессы какие! Ни с людями поговорить, ни с праздником их проздравить… “Здрасьте!” – и почапали себе…».

Тётя Валя была бабушкина соседка – пожилая пьяница с заячьей губой. Во дворе её так и называли: «Валька-губа». Больше всего на свете она любила бухло и чтение. Причём предпочитала романы, чем толще – тем лучше. Типа шишковских «Угрюм-реки» и «Емельяна Пугачёва». «Жизненное», – говорила о них она. Иногда она брала книги у бабушки и однажды упрекнула её за то, что та читала детектив: «О серьёзном надо! О жизненном!». У тёти Вали был муж, злобный ханурик, к тому времени он уже умер, и взрослые дети, не желавшие её знать. Тётя Валя вечером брала роман потолще, бутыль «Солнцедара» и кейфовала, покачиваясь. Спирт и слова равномерно переливались по её жилам. Телевизор она не смотрела, презирала. И умерла – голова на романной странице, чуть ли не аннокаренинской («Ведь жизненно-то как!»), и на книгу натекла бормотуха. Это, наверно, звучит кощунственно, но я бы похоронила тётю Валю с бутылкой «Солнцедара» и с «Угрюм-рекой» – как Боба Марли похоронили с его любимыми (по-снобски – «знаковыми» для него) вещами – Библией, футбольным мячом, гитарой и коноплёй.

В 9 лет я стала сочинять пьесы. Одна из них называлась «Лесная война». Я прочитала эту пьесу тёте Вале, и она её очень хвалила. Не помню, за жизненность или ещё что. Наверно, ей просто нравились все пишущие люди. Не важно, как писать, главное – писать. Ведь другие-то этого не умеют – ни хорошо, ни плохо, вообще никак.

Пластинок в квартирах старух обычно не водилось. У моей бабушки был проигрыватель 60-х годов – на длинных ножках – и два десятка пластинок. Некоторые явно мамины – типа Тома Джонса и итальянской и французской эстрады, тоже шестидесятых. Помню забавную Риту Павоне, как она выкрикивала: «Ши! Ши!» (оказалось, что это «лыжи» по-итальянски). Над отечественными песнями мы с Лёшкой, двоюродным братом, откровенно стебались. Особенно нас смешила песня Эдиты Пьехи про семнадцатилетнюю дылду, которой «сегодня доверили ключи дверь открыть самой» – она что, до 17 лет ключами не умела пользоваться? А какой-то запамятованный дядька пел: «Тихо по имени Ты позови меня. Лишь губами меня позови – я приду…дудуду, дудуду, дудуду…». А чем ещё звать – ногами? Эти пластинки мы любили ставить на скорость в 45 (по-буратиньи) и 78 оборотов. За что нам и попадало.

Ещё у деда есть бобинный магнитофон. Он иногда включает его. На бобинах записан мой и лёшкин детский лепет и песни конца шестидесятых. Дед слушает эти песни только для того, чтобы их ругать. Какая-то тётка поёт о войне, о том, как «…обнимет и мужа и сына И даст на дорогу вина». Дед оживляется: «Ну, да-да, главное – вина! И побольше! Делать им нечего…». Непонятно, зачем он вообще это записывал. Дед неродной, мамин отчим.

В другой песне другая тётка кричит о том, что какая-то третья тётка родила двух сыновей, одного чёрного, одного рыжего. И сама не знает, от кого: «Я от солнышка сыночка родила». Это рыжего. А чёрного – потому что «ночь была черна». Ну, в общем, как Буратино, без папы. Только у Буратино и мамы не было. Я маленькая, но знаю, что ни от солнышка, ни от ночи, ни от бревна не рожают. Рожают от всяких дядек, которые женятся на всяких тётках. Или не женятся.

Мы с двоюродным братом презираем эту самую любовь. Лёшка даже рисует карикатуру, на которой толстый, жирный дядька влюбляется в толстую, жирную тётку. Он так и говорит: «толстый, жирный». И аж кривится. Ну, в общем, толстый, жирный дядька влюбляется прямо на улице и бежит к толстой, жирной тётке. И тётка бежит к нему. А на голове у тётки сидит другой толстый, жирный дядька, потому что ревнует. И ещё на тёткиной голове – дурацкая круглая шляпа с развевающимися лентами.

Старухи тоже презирали любовь. И осуждали молодых. «Щас обжимаются, через неделю расплюются!». Не нужна была эта любовь старухам, давно не нужна. У большинства их были мужья, да сплыли. Кто на войне погиб, кто спился, кто просто взял и умер, незнамо от чего. Были и взрослые дети, некоторые тоже докирявшиеся до смерти, и внуки-подростки, бухать только начинавшие, длинноволосые, с гитарами, и внуки-дети, с которыми я носилась во дворе. И старухи для порядка покрикивали на этих внуков и перемывали им косточки. Но семья не была главной в старухинских жизнях. Главной была скамейка. И на ней старухи собирались пересидеть все дожди, все грозы, все режимы. Всех детей и внуков. Всех брежневых, громыко, устиновых, андроповых. Все обжимания и разрывы. Вообще всё.

Покрыться вековой пылью, многими слоями пыли. Скукожиться, окаменеть, одубеть – вместе с яркими фланелевыми и ситцевыми халатами, белыми платками, белыми тапочками. Намертво врубиться в скамейку, с которой давно сошли все краски. Но выжить. А другие пусть как хотят…

Хули нам пули, нас и штыки не берут.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.