Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Онтологические прогулки

Ноосфера как философия экологии 6

Генрих Грузман (13/08/10)

II. Идеалистическая экология. Контуры грядущего миропорядка. (часть2)

Поскольку истинный смысл идеалистической части экологии раскрывается в сфере русской философской доктрины, и, в частности, концепции культа личности, то сущность последней должна быть показана в форме философского обоснования идеалистической экологии – адеквата гегелевской «Философии природы» в материалистической экологии. Русская философия здесь рассматривается на практике и опыте великого русского философа Н.А.Бердяева, взятого в талантливой аннотации О.Д.Волкогоновой, являющейся, на мой взгляд, самой сильной из последних компиляций бердяевского творчества в целом (О.Д.Волкогонова: «Н.Бердяев. Интеллектуальная биография»)

Credo творчества Бердяева, как и всего русского духовного гнозиса, естественно, состоит в представлении культа индивидуальной личности. Понимание Бердяевым этой фундаментальной русской философской максимы, в корне сметающего все упражнения в современных социальной экологии и экологии человека, Волкогонова проаннотировала следующим образом: «Конечным назначением человека является его духовное развитие, а не выполнение социальных функций, поэтому существует граница власти общества над личностью: личность должна руководствоваться собственными духовными интересами, а не интересами класса, нации, государства, общества. В иерархии ценностей социальное никогда не может стоять выше духовного, а духовность у Бердяева всегда однозначно связана с личностью, – значит, личность выше общества. В «Самопознании» философ так выразил свое кредо: «Восстание против власти «общего», которое есть порождение объективации, мне представляется праведным, святым, глубоко христианским восстанием. Христианство есть персонализм. С этим связана главная духовная борьба моей жизни. Я представитель личности, восставшей против власти объективированного «общего». В этом пафос моей жизни». Таким образом, личность у Бердяева имеет безусловный приоритет перед обществом, хотя и невозможна без него: «Поклонение «обществу», как верховной ценности и цели, есть самая отвратительная форма идолопоклонства. Общество существует для человека, а не человек для общества». Личность неисчерпаема, поэтому она всегда не только реальность, но и «задание, идеал человека», его регулятивная идея».

С этих позиций Бердяев глубоко осознал роль машинного фактора в жизни, как всего человечества, так и индивидуального человека, и выступил первооткрывателем истинного образа современной техносферы. В изложении Волкогоновой радикализм Бердяева передан исчерпывающе полно: «С одной стороны, Бердяев не отрицал того, что техника – результат человеческого творчества, неоспоримое доказательство человеческого богоподобия, способности создавать, творить новое. С другой, – поклонение технике, свойственное современному миру, восхищение ее мощью делают из человека не ее господина, а ее раба. Человек не мыслит себя без техники, приспосабливает свои желания, действия, цели к техническим возможностям, меняет себя в угоду техническому развитию. Техника начинает рассматриваться как нечто самоценное, человек же – как средство технического прогресса. Так переворачиваются первоначальные отношения человека и созданной им техники, из ее господина он превращается в зависимое от нее существо…Техника начинает занимать не подобающее ей решающее место в человеческом существовании. По мере распространения технической цивилизации человек меняется, становится придатком машины, зависимым от нее. Бердяев предостерегал, что это может изменить саму человеческую сущность, сорвать осуществление «Божьего замысла о человеке». Самый страшный исход возможен тогда, когда в результате господства техники начнется инволюция человека: вместо его восхождения к Богу будет осуществляться его нисхождение к материи, и человек превратится лишь в усовершенствованную машину. Таким образом, безграничная умственная свобода, которую принес человечеству Ренессанс (в том числе, и свободу религиозных убеждений), начала истощаться, исчерпывать себя, а ее результаты лишь порабощали человека. Зародившаяся в эпоху Возрождения ложная механическая цивилизация сделала человека вместо образа и подобия Божия образом и подобием бездушной машины».

Но самое важное извлечение Волкогоновой из мудрости Бердяева заключено в опосредовании отрицания русским философом рационалистического мышления в целом. Этим Бердяев выразил диагностическую черту русского духовного постижения, как самобытного философского учения. Волкогонова пишет: «Человек в своей самореализации должен вести непрекращающуюся борьбу с порабощающим его объективированным миром, подчиняющимся закону, “порядку”. Личность всегда есть исключение из цепи закономерностей, и утверждает она себя избранием свободы, “переделкой” мира. Существование личности с ее уникальной судьбой, волей, бесконечными стремлениями есть парадокс в объективированном мире природы. Поэтому познание личности не может быть познанием рациональным, “это познание страстное и для него раскрывается не объект, а субъект”. Рационализм для Бердяева – иллюзия сознания, порожденная социальным приспособлением. Таким образом, и Бердяев, и Шестов осуществляли экзистенциалистскую критику рационализма; они противополагали рациональное познание свободе, которая, в свою очередь, интерпретировалась ими как главное свойство, атрибут личности. Разумные истины закрепощают человека, надевают смирительную рубашку на его волю, страсти, индивидуальность. Действительно, рационализм ориентирован (и в этом трудно спорить с Бердяевым) на “нормального” познающего субъекта, “изгнавшего” из себя страсти, эмоции, симпатии и антипатии, бессознательные мотивы. Познание всегда стремится к всеобщности и необходимости. Поэтому рациональное познание не может помочь человеку сохранить свободу. Единственным проявлением человеческой свободы остается творчество. Оно не может быть навязанным извне, подчиненным необходимости и «чуждому миру объектов». Именно в творчестве человек осуществляет прорыв из царства необходимости в царство свободы, проявляет свою духовную сущность, доказывает, что он – образ и подобие Божие (ведь и Бог – Творец)».

Это значит, что процессуальная система идеалистической экологии не приемлет схему рационального природопользования в принципе. Такой когнитивный оборот составляет самое значительное уникальное достижение идеалистической экологии. Все принимаемые модели безотходной технологии, оптимизации, гармонизации и прочих организаций, ожидаемых в условиях материалистической экологии, не только не содержат в себе каких-либо предпосылок будущего разрешения кризиса, но и сами по себе, по своей природе, являются рационалистическими химерами.

Идеалистическая сфера, как таковая, как производное индивидуальной личности, непостижима для рационалистической теории познания, – таково резюме русской философии, которую предусматривается положить в основу теории познания идеалистической экологии. В качестве же общего заключения спонтанно вытекает, что продуктивные зёрна грядущего миропорядка посеяны в идеалистической сфере, как и, соответственно, положительное исцеление от экологического бедствия человечества. И осуществлено оное должно быть не за счёт рационального природопользования, а с помощью средств ему противных. Эта апория и ставится первейшей задачей для идеалистической экологии: каков динамический принцип этого человеческого ойкоса или хозяйства, имеющее себя результативным итогом взаимодействия человека и природы?

В силу всего сказанного не должно удивлять, что основная доля потенции ответа на это вопрошание предусматривается в русской философии, разрешающая способность которой доверительно включает в себя намёк на когнитивную гарантию решения. Этот намёк принадлежит великому русскому философу отцу С.Н.Булгакову, который создал радикальное новшество в мировой философской мысли – философию хозяйства, ставшую в плане ведущейся беседы философией человеческого ойкоса. Его монография «Философия хозяйства» исполняет ту же хрестоматийную роль для идеалистической экологии, что «Философия природы» Г.Гегеля для материалистической экологии.

Однако реальная ситуация вынуждает к весьма внушительным коррективам: дело в том, что «Философия хозяйства» отнюдь не является ординарной персональной логией либо тематической теорией, а представляет собой полновесную философскую систему высшего класса с присущими абстрактно-отвлечёнными особенностями. Содержательно-познавательный кругозор труда С.Н.Булгакова выходит далеко за понятийные пределы экологии, как таковой: как философско-критический трактат, он включает в себя, с одной стороны, проблемы общей теории науки и мотивацию философской теории хозяйства, а с другой стороны, раскрывается в самые сокровенные глубины русской постигающей мысли – учения Всеединства, Богочеловечества и Святой Софии. К тому же сам трактат мало изучен и в современной литературе вообще не появляется; эта работа есть реализация только одной части задуманного философом, её онтологией, а проблема «оправдания хозяйства» осталась невыполненной. Но и без этого, являясь самостоятельным творением, «Философия хозяйства» составила явление русской философской мысли.

У отца Сергия нет термина «экология», но бытует очень близкий по смыслу титул «экономизм», но и они далеко не идентичны. Богатейшее смысловое и гениальное идейное содержание постижений отца Сергия, несомненно, имеет отражение в качественной сущности экологического процесса, как в историческом, так и функциональном планах. Но широчайший, глубочайший и всесторонний авторский охват предмета изучения, его проблематики и поля его предикации, глушит в себе специфические экологические особенности, и даёт возможность их выражения лишь через аналоговые средства и сопоставительные приёмы. Основным предметом выдающегося исследования о.С.Н.Булгакова служит «жизнь». Философ постигает: «Жизнь первее и непосредственнее всякой философской рефлексии о ней или её саморефлексия. Жизнь неопределима до конца, хотя и бесконечно определяема, она даёт содержание нашим суждениям, но сама никогда ими не исчерпывается. Она наполняет все изгибы нашего существования, а в частности, и мышления, она – материнское лоно, неисследуемый источник, неизмеримая глубина. Она – всё, но вместе и ничто, ибо не может приурочиваться к какому-либо что и им исчерпываться. Она вневременна и внепространственна, ибо хотя и выражается в пространственных и временных явлениях, но никогда не исчерпывается в них, а их собой обосновывает. Не жизнь существует в пространстве и времени, но пространственность и временность суть формы проявления жизни. Жизнь не может быть сведена ни к чему простейшему себя, хотя сама она излилась из Источника жизни, Бога живых, но не мёртвых. Она есть то первоначало, в которое упирается как в свой предел философствующее самосознание. Она не может быть выведена ни из каких причин и в этом смысле чудесна, она есть свобода, царящая над необходимостью». При этом о.Сергий всячески выпячивает свою верность русской философской святыне – культу личности: «…вообще личность неизмеримо глубже и шире своего сознания в каждый данный момент» и ещё: «Каждая человеческая личность потенциально носит в себе всю вселенную…» (С.Н.Булгаков «Сочинения в двух томах. Том 1», 1993, с.с.59-60, 67-68, 147).

Самое существенное в этой катавасии мыслей и идей состоит в том, что сам мыслитель прозревает сущностный образ «жизни» в экологическом разрезе. Он утверждает: «Жизнь есть процесс, прежде всего, хозяйственный, такова аксиома этого современного экономизма, получившая самое крайнее и даже заносчивое выражение в экономическом материализме». Именно для познания жизни в жизнь явилась новая оригинальная поросль постигающей мысли – «философия хозяйства». «Таким образом, – заявляет философ, – философия хозяйства в своём развитии включает основные проблемы философского сознания, но в центре её стоит антропология – учение о человеке в природе. На её фронтоне написано то самое изречение дельфийского оракула, к которому не может не прислушаться всякое серьёзное и искреннее философствование – познай самого себя, познай себя в мире и в себе, познай вселенную», Автор здесь оговорился: антропология есть учение о происхождении, функциональном строении и развитии человека, но никак не о человеке в природе, но оговорка весьма знаменательна, ибо о.Сергий придал антропологии чисто экологический оттенок. Упоминание об антропософском девизе «познай самого себя» в сочинении Булгакова наличествует только один раз, но сам по себе этот факт также знаменателен и очень симптоматичен, ибо напоминает о мудрости человека в связи с экологией.

Но отнюдь не оговорками и мимолётными упоминаниями значится у автора «Философии хозяйства» познавательная функция философии, – это исходная аксиома и выводная теорема философской системы о.С.Н.Булгакова и он называет её «центральным нервом философской системы». Мало найдётся дисциплин, где философия в качестве теории познания была бы внедрена с такой силой, как в «Философии хозяйства», которая в этом отношении явлена блистательным стереотипом. О.Сергий постигает: «В нашей постановке проблемы намеренно обнажён этот центральный нерв философской системы. Для многих из современных представителей философии уже само это соединение понятий – философия хозяйство – представляет собой нечто неприемлемое или шокирующее, и не только по непривычности данного словосочетания, но прежде всего потому, что философия здесь определённо и откровенно придаётся частный предикат, между тем, как для них совсем не может быть философии чего-нибудь, а возможна только философия вообще, самодовлеющая, «чистая»… Философствуют всегда о чём-нибудь, имея это нечто пред собой как непосредственную и не подлежащую уже установлению данность, или, употребляя распространённое выражение, философия всегда ориентируется на чём-либо, вне неё данном и для неё «преднаходимом» (С.Н.Булгаков «Сочинение в двух томах. Том 1», 1993, с.с. 54, 305, 58-59).

Эмпирической опорой «Философии хозяйства» является та реальная действительность, которую я называю экономическим бытием – основой современного человечества, а о.Сергий – «экономическим материализмом».По праву аналогии экономический материализм может быть уподоблен материалистической экологии, включая материально-математические построения воинствующего материализма периода НТР – сферы торжества законов точных наук. Познавательный вердикт о.Сергия (оценка со стороны «Философии хозяйства») технологических конструкций материалистической экологии, поставленных в аналогию с экономическим материализмом Булгакова, соответствует общему отношению к ним, как генераторам экологического катаклизма. Философ пишет: «К подобным построениям должен быть применён прагматический критерий со всей беспощадностью: при всей стройности, логической последовательности, может быть, даже и остроумии этих построений, они бесполезны, ибо не имеют ориентирующей ценности, а потому должны быть признаны научными заблуждениями» (С.Н.Булгаков «Сочинения в двух томах. Том 1», 1993, с.189).

Но оказалось принципиально важным, что общая характеристика экономического материализма в «Философии хозяйства» по объёму когнитивно превосходит негативное суждение материалистической экологии, и отвержение фетишизации материализма в экологии не является достаточным в булгаковской рефлексии экономического материализма, хотя порицание воинствующего материализма взыскуется о.Сергием. У Булгакова сказано: «В известном смысле экономический материализм даже и неуничтожим, настолько в нём находит выражение некоторая непосредственная данность переживаний или историческое самочувствие, ищущее для себя теоретического выражения в научной или философской доктрине. Эта последняя может быть крайне неудачна по своему выполнению, но настроение, её создавшее, этим не устраняется. Та особая и неотразимая жизненная правда, что приоткрылась и истинно почувствовалась с такой серьёзной и горькой искренностью нашей современностью, делает экономический материализм в известном смысле неопровержимым. Он не может быть просто отвергнут и опровергнут, как любая научная теория. Он должен быть понят и истолкован – не только в своих явных заблуждениях и слабых сторонах, но и в том вещем содержании, которое чрез него просвечивает. Он должен быть не отвергнут, но внутренне превзойдён, разъяснён в своей ограниченности как философское «отвлечённое начало», в котором одна сторона истины выдаётся за всю истину».

Итак, ноуменальная полнота и динамический режим системы экономического материализма, функционирующие в регламенте «Философии хозяйства», оказались втянуты глубокомыслием о.Сергия в водоворот совершенно необычной нормы мыслепостроения. Особенность мышления выражена в том, что ошибочные и порочные умственные упражнения не отвергаются напрочь, как положено при традиционной методике, и не выстраиваются уклады, исключающие повторения и получения нерациональных и нежелательных силлогических пассажей, а должны быть «поняты и истолкованы, «внутренне превзойдены» и «разъяснены», то есть не исключены, а пережиты. В итоге утверждается порядок, при котором любая ошибка есть источник информации, а каждое напряжение любой извилины человеческого мозга суть ценность. Ex toto (целиком) это значит, что в гносеологическом аспекте системы «Философия хозяйства» о.Сергий репрезентует особую манеру мышления, которая должна войти в основу философского мировоззрения. Стало быть, формируется некое новое, необычное, аномальное средство, способное раскрыть суть «хозяйства», взятого как тотальное противоречие, парадокс и целеположенность экзистенциальной интеллигенции человека и природы в совокупном явлении (аксиома, из которой о.Сергий создал субстрат философской системы: «Путём хозяйства природа опознаёт себя в человеке»), – короче, определить nervus vivendi (движущая сила) новой гоменоидной дисциплины – философии хозяйства.

Новшество, однако, тут ощущается не в том, что изобретена новая флексия постигающей мысли, антиподальная прежней, старой, а в том, что эта прежняя взята вовнутрь новой, которая высказывается не как сокрушающий антипод, а как стадия созревания. Основы такой логики, породившей теорию познания «Философии хозяйства», о.Сергий извлекает из истории философии. Философ повествует: «В истории философии ясно обозначились два взаимно противоположных направления… Одно из них считает исчерпывающим началом бытия логическое, бытие для него есть саморазвивающаяся мысль, мыслящая саму себя, порождающая саму себя и замыкающаяся в философской системе; это – интеллектуализм. Второе же направление выявляет другую сторону дилеммы и провозглашает приоритет алогичного над логическим, инстинкта над разумом, бессознательного над сознательным; это – антиинтеллектуализм, алогизм, доведенный до антилогизма».

Если обратиться вновь к аналогии, то дуализм о.Сергия должен уподобиться принятому тут разделению на материалистическую экологию и идеалистическую экологию. В несостоятельности этой аналогии явится впечатляющий пафос радикализма о.С.Н.Булгакова. Идеалистическая схема экологии (какая коррелируется с «алогическим антиинтеллектуализмом» Булгакова), выделенная по традиционным классификационным канонам, необходимо должна отвергнуть, что уже говорилось, сам принцип рационального природопользования, как ведущее средство в противостоящем антиподе – материалистической экологии. О.Сергий также считает, что «Жизнь шире и глубже рационального сознания, и само это сознание имеет свою историю…». Однако этим отрицанием не определяется сам метод познания в философии хозяйства. Тут явлено великое открытие русского философа, доведшего идею о необычном характере мыслепостроения до идеологии, до новой схемы мировоззрения, о котором Булгаков полно рассказал: «Если ограничиться лишь коррективом к извращениям притязательного схоластического рационализма, то отсюда ещё не получится антиинтеллектуализма, который и состоит именно в разрыве необходимой, изначальной и идеальной связи логического и алогического и погружает светоч разума в тёмную стихию алогического. Этим он фактически произносит приговор над самим собой как над философским учением. В нём дорого лишь основное его построение, бунт против мертвящего рационализма, но «одним бунтом жить нельзя» (Достоевский) и в философии, ибо и здесь бунтарство есть то же рабство, только наоборот, духовный плен в тисках рационализма, а вовсе не преодоление его. Итак, жизнь есть конкретное, неразложимое единство логического и алогического, только из этого положения становится понятным факт знания – и философии, и науки, и даже в нашем самосознании мы находим этот же самый живой синтез логического и алогического. Жизнь не антилогична, не чужда логосу, логос есть связь вещей, необходимо имеющая транссубъективное или объективное значение, – вот аксиома, которая всё время предполагается мышлением, лежит в основе нашего логического самосознания» (С.Н.Булгаков «Сочинения в двух томах. Том 1», 1993, с.с.61-62,67,68).

Итак, «синтез логического и алогичного», согласно булгаковской модели философии хозяйства, составляет субстрат идеалистического образа, как такового. В традиционной экологии вся эпопея пришла к всеобщему глобальному кризису исключительно по причине монополизма материалистического метода, а в идеалистической сфере, основанной на синтезе логического и алогического, рационального и иррационального, антиподального и родственного, таятся настоящие ключи разрешения современного экологического кризиса, и русский философ смело извлекает свой «золотой ключик».

Гностическое своеобразие своей философской системы о.Сергий обозначает через генеральную проблему философии хозяйства, которой он придаёт чисто экологическую природу: «человек в природе и природа в человеке». Здесь явственно сказывается радикальная новизна мысли: если первая часть формулы о.Сергия, человек в природе, традиционно превалирует в экологии, исходя и входя в порабощение природы (материалистическая экология), то вторая часть, природа в человеке, никогда не была проблемой, проходя мимо аналитического интереса, и тем более никогда не стояла в сочетании с первой, но всегда была в противоборстве с ней и подавляла её, не давая ей право на самостоятельное существование. Формулой «человек в природе и природа в человеке» Булгаков сделал немаловажное открытие чисто философского плана: он объективировал кардинальную дилемму философии – соотношение Я и не-Я, придав ей форму органической связи. Их единство, являя собой мир как хозяйство, по сути дела, и есть идеалистическая экология. Следовательно, философия хозяйство включает в себя и материалистическую экологию, однако философски углублённую, на фоне которой академический материалистический образ кажется примитивным и элементарным созерцанием. «Таким образом, – подытоживает Булгаков, – содержание хозяйственного акта можно определить в этом смысле как слияние или частичное отожествление механизма природы с человеческой телеологией, превращение механизма причин в механизм целей, в целе-механизм, это и называется покорением природы».

Итак, истинная идеалистическая экология, опосредованная в философски омытом гениальным творцом гнозисе, не только включает в себя материалистическую разновидность, как эмпирически необходимую дидактику хозяйственного процесса, но и облагораживает этот слагаемый элемент, очищая его от хищнических деструктивно-разрушительных тенденций воинствующего материализма, превращая акт «покорение» в акцию «взаимообмена». В таком плане о.Сергий постигает: «Хозяйство есть творческая деятельность человека над природой; обладая силами природы, он творит из них, что хочет. Он создаёт как бы свой новый мир, новые блага, новые знания, новые чувства, новую красоту, – он творит культуру, как гласит распространённая формула наших дней. Рядом с миром «естественным» созидается мир искусственный, творения человека, и этот мир новых сил и новых ценностей увеличивается от поколения к поколению..». На финише своей эпопеи духа отец Булгаков заключил: «В хозяйстве творится культура, вся она имеет хозяйственную подоснову…» (С.Н.Булгаков «Сочинения в двух томах. Том 1», 1993, с.с. 90,155,304).

«Культура» – ключевое слово постигающих усилий о.Сергия, равно как высшее достижение его творческой интуиции. «Культура» в представлении Булгакова особенна именно своей интуитивной природой, и она есть плод экстатического вдохновения мыслителя, а потому не имеет в его сочинении традиционной дефиниции. Культура у Булгакова – экстракт культа личности, имеющий обобщённо понятийное, но не конкретно смысловое, содержание, но, главное, культура у Булгакова – ощущение экологического бытия: положение человека в природе и природы в человеке. Философ передаёт свои интуитивные впечатления: «Культура, т.е. трудом или хозяйственно вызываемый или реализуемый рост жизни, предполагает природу (в смысле её некультурного или, точнее, вне и до-культурного, до-хозяйственного состояния) как свою основу. Природа без труда, без трудовой культуры не может выявить всех своих сил, по крайней мере, в человеке, выйти из полудремотного существования, но, с другой стороны, и культура не имеет иных творческих сил, заложенных в природе».

Тем не менее, Булгаков, как подлинный мыслитель, не мог допустить, чтобы стержневое понятие, выполняющее в системе опорную функцию, имело только интуитивное, абстрактно-отвлечённое, умозрительное выражение, а его смысл не обладал бы понятным рациональным видом. И о.Сергий выводит для культуры собственного носителя, нисколько не смущаясь противоречием, которое наличествует между всеобщей интуицией внутренней сущности культуры и конкретно конечной формой индивидуального носителя. О.Сергий представляет: «Хозяйство есть знание в действии, в знание есть хозяйство в идее. Синтезирующая функция, которая соединяет отдельные акты хозяйства в хозяйство, отдельные акты знания в науку, отдельные деяния человеческих индивидов в историю, в своей основе одна и та же. Как процесс динамический, и хозяйство, и знание, и история предлагают единство трансцендентального субъекта. Мы подчёркиваем, что это не разные субъекты, но один: трансцендентальный субъект и знания, и хозяйства, и истории есть, очевидно, тот же самый субъект, который обосновывает эти процессы и их объективирует, превращая субъективное в транссубъективное, синтезируя раздробленность, дискурсивность хозяйства, знания, истории в некоторое живое единство. Что же можно высказать об этом субъекте?» (С.Н.Булгаков «Сочинения в двух томах. Том 1», 1993, с.с.88,144)

О.Сергий высказал здесь оригинальное и поразительное мнение, что трансцендентальный субъект, будучи, носителем культуры, одновременно превращает культуру в производительную силу. Именно такой смысл таит в себе культура, выступая как «знание в действии», и представляя себя как «синтезирующая функция», а также «превращает субъективное в транссубъективное».Однако дальше этого непосредственного вывода суждение о.Сергия не углубляется, ибо оно ничего не даёт для общего познания хозяйства, и мнение о культуре, как производительной силе, стерильно в общепознавательном ракурсе хозяйства. Но всё резко и кардинально меняется, когда на сцену является ноосфера академика В.И.Вернадского и приводит к, казалось бы, артефакту: первые родовые схватки учения Вернадского (которое будет темой следующего раздела), – самого значительного гнозиса естествознания XX века, – появились в лоне русской духовной доктрины.

И тем не мене, не акцентируя внимания на производительной функции культуры, о.Сергий расширяет когнитивную область именно этой истины. Булгаков начинает с вопрошания: «Итак, каков же источник человеческого творчества в хозяйстве, в культуре, в науке, да и в искусстве, в чём вообще его тайна?» и отвечает: «Творчество требует для своего существования двух условий: наличности, во-первых, замысла, свободы изволения, и, во-вторых, мощи, свободы исполнения». Первое условие, судя по упражнениям о.Сергия, воплощается в обоснование положения о трансцендентальном субъекте как носителе культуры в хозяйстве. Трансцендентальный субъект Булгакова, будучи реальным лидером идеалистической идеологии, по крайней мере, функционально адекватизируется с фаустовским человеком в материалистическом классе экологии. И это знаменательно: если фаустовский человек материалистической экологии несёт человечеству глобальный кризис, то трансцендентальный субъект из идеалистической экологии потенциален в отношении избавления от этой беды. Однако о.Сергий утверждает, что главный смысл здесь состоит вовсе не в «гносеологическом формализме, сводящего Я к функции единства трансцендентального сознания», а в совершенно других аспектах, исходящих из второго условия творчества.

О.Сергий, осмысляя сущность трансцендентального субъекта, называет его по-разному, ибо он содержит в себе единство разных смыслов, – и «мировым хозяином», и «демиургом», и «Мировой Душой». Но в конечном виде эти смыслы сливаются в один образ глобального (тотального) коллективизма – человечество. Булгаков утверждает: «Человек, будучи частью природы, до некоторой степени её продуктом, носит в сознании своём образ идеального всеединства, в нём потенциально заложено самосознание всей природы. В этом самосознании в нём непосредственно проявляется Мировая Душа, идеальный центр мира, и в этом смысле, как мы уже говорили, природа человекообразна». Эта коллегиальность и «идеальное всеединство», однако, в корне отличны от представлений традиционного коллективизма и того человечества, что затмило собой христианского Бога – источника человекобожия – и на слитной базе которого возросло европейское учение о человеке как члене человечества. Тут из уст Булгакова раздаются основы и начала сокровенно русского учения о Всеединстве, где взыскуется лозунг Иисуса Христа «во-едино», о которых я не имею возможности говорить здесь.

Здесь же, в демаркационной зоне, разделяющей эти два типа человечества, сосредоточен главный пафос творческого постижения о.С.Н.Булгакова – воодушевление Святой Софией _ 1.

Св.София не есть ни объект, ни субъект, а исключительно только духовное состояние, нечто подобное духовному климату хозяйства. Но о.Сергий применил другой сравнительный образ: «Поэтому и трансцендентальный субъект хозяйство в его эмпирическом выражении, т.е. историческое человечество, а в нём и каждая личность, онтологически причастны Софии, и над дольним миром реет горняя София, просвечивая в нём, как разум, как красота, как …хозяйство и культура. Между миром как космосом и миром эмпирическим, между человечеством и Софией, существует живое общение, которое можно уподобить питанию растения из его корней» (С.Н.Булгаков «Сочинения в двух томах. Том 1», 1003, с.с. 156,147,165,158).

Итак, творчество в хозяйственном цикле метафизически обосновывается, как указывает С.Н.Булгаков, реальной причастностью человека к Божественной Софии, чем и вызывается природа идеалистического состояния. В этом состоит главная гносеологическая особенность хозяйственной деятельности, и о.Сергий приходит к своему конечному заключению: «Итак, хозяйство софийно в своём метафизическом состоянии». Отсюда напрямую раскрывается дверь в некоторое особое состояние, которое названо ноосферой. Особенность ноосферы интуитивно ощущают даже самые догматизированные исследователи, но её объяснить рационально-логическим способом не умеют, как не умеют понять интуицию академика В.И.Вернадского.

Подлинная сущность ноосферы, таким образом, проявляется через Св.Софию и в Св.Софии, но грубейшей ошибкой будет считать, что ноосфера создана Софией, – правильно сказать на булгаковском языке, что ноосфера софийна. Такова первая примечательная черта ноосферы, а вторая состоит в том, что ноосфера суть сфера культуры. Здесь нет никакого противоречия с классическим определением Вернадского, что ноосфера суть сфера разума, ибо культура и разум есть разные имена одной и той же сути – человеческого творчества. И, наконец, заявляется третья особенность ноосферы, какую требуется считать важнейшим достижением о.Сергия, хотя его изобретение не было поименовано самим творцом: ноосфера есть общество, где производительной силой выступает культура.

Следовательно, ноосфера должна восприниматься как первый реальный шаг по пути избавления от экологического дурмана, куда человечество было вовлечено ортодоксально-воинствующим мировоззрением. Эту освободительную миссию ноосфера осуществляет вовсе не благодаря свержению абсолютизма законов точных наук и не путём перехода на другую систему научных координат, а исключительно посредством использования наук, исповедующих софийность знания. Именно такая модель была создана в системе Вернадского, где главным действующим лицом принят Homo sapiens faber (человек разумный творческий).

(Продолжение следует)

___________________________________________________________________

Примечания

1. Святая София есть наиболее таинственный атрибут, присущий только русскому духотворчеству. В русской философии нет крупных творцов, обладающих собственными философскими системами, кто не говорил бы о Св.Софии, но ясности это не добавляло. А что ни на есть горячим адептом Св.Софии выступал о.Сергий. Потому следует прислушаться к его словам: «София имеет много аспектов, из которых мы останавливаем внимание лишь на одном, именно космическом. Это очень важно иметь в виду для того, чтобы не впасть в самое грубое недоразумение и не принять космического аспекта Софии за единственный. Но ввиду того, что нас здесь интересует только проблема хозяйства и выяснение софийной её основы, мы считаем себя вправе не останавливаться на вопросе о Софии в её многогранных аспектах»



Вернуться к обычной версии статьи