сегодня: 25/06/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 04/08/2010

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Русская философия. Совершенное мышление 65

Малек Яфаров (04/08/10)

Продолжим следить за опытом Толстого, за тем, что он заметил в себе как живущее в нём и в других русское. А заметить это трудно, потому что значение русского уже упаковано и в Толстом, и в каждом из нас задолго до того, как мы пробуем понять его, поэтому мы обычно и полагаем в русское то, что уже знаем как русское.

Знаем, не зная.

Для каждого из нас родное, родина началось задолго до мысли о нём, и если картинку в букваре или хороших и верных товарищей из соседнего двора заметить можно, то вот то, чего у нас никому не отнять, заметить и рассмотреть трудно.

Но всё-таки можно. Толстому это удалось: вспоминая и наблюдая себя, он отмечает одну свою (и нашу общую) особенность – «жалость покидать привычное от вечности», «тихое горе» русского человека, «безвозвратно теряющего невинность и счастье», именно безвозвратно, потому что отделяясь, выделяясь, становясь самим собой, вот этим «Я», русский именно теряет, а не находит.

То, что для западного человека становится началом, обретением, вызовом, то есть отделение себя, становление собой, то для русского – конец, обречение, долг, обязанность.

«От 5-летнего ребёнка до меня (50-летнего) только шаг. А от новорожденного до 5-летнего – страшное расстояние. От зародыша до новорожденного – пучина. А от несуществования до зародыша отделяет уже не пучина, а непостижимость».

Почему так много говорят о толстовстве, опрощении, новой вере, анафеме и пр. и ничего не говорят о том, что жило в Толстом, что не только и не столько помогало, сколько заставляло его так переживать.

Теперь я понимаю, почему он называл «Войну и мир» безделицей и чепухой, – потому что, без живого русского, которым он – и Толстой, и его роман – дышат, но которое не видно в разворачивающемся содержании, всё становится чепухой, безделицей, никчемной вещью!

Из непостижимости через пучину и потом сквозь страшное расстояние до одного шага!

Как можно не заметить, не обратить на это внимание?!

Только если совсем не чувствуешь, не говорю уже – не понимаешь, запах, в смысле – дух русского.

50 лет – только шаг для русского!

Непостижимость, пучина, страшное расстояние, невинность и счастье русского – позади, в стихии жизни.

Шаг русского меряется 50-тилетием.

«Мало того, что пространство и время и причина суть формы мышления и что сущность жизни вне этих форм, но вся жизнь наша есть большее и большее подчинение себя этим формам и потом опять освобождение от них.»

Вслушайтесь: «сущность жизни вне этих форм» – пространства, времени, причинности.

Вслушайтесь: «жизнь от вечности не имеет начала.»

Вот сердце русской культуры и русской души – жизнь от вечности, без начала и форм, единство всего живого, невинность и счастье единения, пучина живой связи разнородного, страшное расстояние между неразделённым, непостижимость единства многообразного.

Каждый русский, отделяясь, замедляет своё движение от бесконечности полёта до шага, так что 50 лет для него – лишь миг, мгновение, пикник на обочине, необходимая задержка, дань вселенной, долг перед жизнью.

«Большее и большее подчинение себя формам пространства, времени, причинности» – это не жизнь, а обязанность русского; если будды и бодисатвы востока оставались на земле из чувства сострадания ко всем живым существам, нуждающимся в их помощи, то каждый русский – это будда и бодисатва подчинения, это явление себя миру ограничений, потому что и мир ограничений тоже – жизнь.

Зачем каждому русскому иванову явление кого бы то ни было, если он сам – явление жизни от вечности, если он сам – наполненная непостижимостью пучина творения, на мгновение остановившаяся перед нами?!

Чему ещё может научить «Явление…» Иванова, когда каждый русский самим собой учит всех вечности жизни?

Спина неутомимого Тита, или старик-косарь, или Платон Каратаев – всегда перед нами, надо всмотреться, вслушаться, вжиться в происходящее, чтобы

«Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчётливая делалась сама собой.»

Волшебство происходящего в нас! в том, что прорастает из нас в формы пространства, времени, причинности, а не наоборот, не в том, что причиняется пространством и временем в нас, потому что эти формы несут в себе смерть.

Почему мы так боимся быть русскими?

Потому что нам придётся тогда быть творцами форм пространства, времени, причинности!

Вас учили когда-нибудь этому?

Кто-нибудь говорил вам, что сущность жизни вне форм?

Кто-нибудь говорил вам, ЧТО ВЫ СВОБОДНЫ ОТ ФОРМ ПРОСТРАНСТВА, ВРЕМЕНИ, ПРИЧИННОСТИ?

А ведь именно это и говорили нам всем и Толстой, и Лобачевский, и многие другие русские.

Раньше мы этого боялись и поэтому не слышали ни себя, ни Иванова, ни Толстого, ни кого бы то ни было ещё, мы боялись, не видели и не слышали тех, кто и был, и являл, и говорил о русском в нас.

Но теперь чего нам бояться?

Зачем нам отказываться от того, что уже принадлежит нам по праву рождения в русской культуре и русской культурой? зачем отдавать своё кому-то ещё – богу, церкви, общественному институту или чужому дяде?

Зачем нам состязаться в правах с западом в его праве на со-творение?

Зачем нам соревноваться в правах с востоком в его праве на со-зерцание?

У нас есть своё право – право творения!

Именно мы наполняем резервуар происходящего стихией жизни, точнее, только мы удерживаем живую связь единения, связь, через которую непостижимость замедляется и принимает формы пространства, времени и причинности.

Эти формы – дело запада и востока: запад тянет на себя одеяло предметности существующего, восток превращает его в ковёр-самолёт, несущий человека.

Русскому нет дела до этого перетягивания каната между уже разделившимися человеком (запад) и миром (восток).

Долг, обязанность, задача русского – сохранять свой «бесцельный полёт», собственно жизнь в ЛЮБЫХ формах пространства, времени, причинности.

Продолжим слушать Толстого.

«Жизнь от вечности не имеет начала», «сущность жизни вне любых форм» пространства, времени, причинности, мышления, по мере отделения «жизнь наша есть большее и большее подчинение себя этим формам.»

То есть формы жизни возникают для русского как формы отделения, или формирования; пока обратим внимание на то, что подчинение этим формам, то есть какое-то случившееся формирование в качестве отдельного человека является для русского, хотя и безвозвратной потерей невинности и счастья, но не окончательной потерей «сущности жизни», которая вне этих форм!

Можно, даже неизбежно русскому потерять невинность и счастье привычки от вечности, потому что неизбежно его отделение как себя и подчинение формам этой жизни себя.

Но русскому возможно возвращение в вечность и сущность жизни!

Нельзя русскому не потерять невинность и счастье, но ему возможно обрести покой и волю!

«…вся жизнь наша есть большее и большее подчинение себя этим формам и потом опять освобождение от них.»

Это не второе рождение, так хорошо нам знакомое по культуре запада и которое так любил Мамардашвили, когда человека пробивает некая трансцендентная сила, наполняя его новым переживанием, подобным тому, которое он испытал, впервые почувствовав себя полностью отдельным, цельным, наполненным, родившимся самим собой, ново-рождённым.

Забытый вкус пирожного «мадлен» не возродит русского к новой жизни, потому что русский не рождался как порождённый формами, как формирующийся феномен, обретающий жизнь в этом формировании.

Если для западного человека его жизнь представляет собой развёртывание времени и пространства его само-бытия в бесконечность континуума мира, то неизбежность отделения русского происходит в форме свёртывания пространства и времени из бесконечности, беспредельности вечности вот в это пространство и время, пространство и время вот этих событий, пределом которых становится – пространство и время события возвращения в вечность.

Предел запада – относительность пространства и времени данного события, или невозможность преодоления абсолютных форм.

Предел русского – абсолютность пространства и времени данного события (как возвращения), или неизбежность преодоления относительных форм.

Русский не рождается, а возвращается, сбрасывает с себя, точнее, сбрасывает себя как форму или сочетание форм.

Это не обратное движение, совсем нет, это предел свёртывания, дальше которого – конец жизни, не смерть жизни, потому что смерти нет, а конец жизни, предел жизни, её футляр.

Пределом жизни для русского является тот миг, когда он уже не может не вернуться в вечность, сущность жизни, как это сделал «хозяин» Толстого, накрывший работника своим телом, предел, к которому так стремились чеховские три сестры.

Этот предел, это русское «теперь» – теперь жизни, теперь вечности.

Для западного человека разворачивание пространства и времени его жизни имеет пределом ньютоново абсолютное пространство и время, или декартово «теперь», то есть вновь рождение, или рождение другим в этих же формах, рождение, которое становится архимедовой точкой приложения новых сил этого человека, точкой нового переворачивания земли, нового разворачивания пространства и времени, новым тензором континуума бытия.

Живая связь, пуповина не только оберегает русского от полного отделения, от полной погружённости в мир вещей, но и позволяет ему обновляться, сбрасывать с себя ограничение, подчинение себя формам пространства, времени, причинности, мышления, переживаний.

Русский перестаёт быть другим, возвращаясь в одно; русский, в отличие от западного человека, который каждый раз другой в одном, он всё тот же в другом! – пространстве, времени, причинности.

Запад – полное, максимальное расширение, проявление себя в точке события. Точка опоры Архимеда.

Русский – полное, максимальное свёртывание себя в точке события. Точка вечности Толстого.

Вызов запада – измениться, стать другим.

Вызов русского – сохраниться, остаться собой.

Западный человек разворачивает континуум своей жизни из точки себя в направлении того, что может и, следовательно, должно стать истиной его жизни и что может стать истиной для всего этого континуума.

Русский же сворачивает континуум своей жизни в точку возвращения, в миг, в котором проявится вечность и разрушит все ограничения континуума.

Западному человеку, чтобы чувствовать себя живым, необходимо всё время меняться, преодолевать вот этого себя, уже исполнившегося.

Русскому, чтобы чувствовать себя живым, необходимо сохраняться, всё время возвращаться к себе одному, всё время переставать быть другим.

Опрощение Толстого не в том, чтобы быть проще, а в том, чтобы видеть как есть, потому что только простота, то есть свобода от каких бы то ни было предположений относительно существа человека, культуры, русской культуры и пр., только простота позволяет видеть как есть и поступать в соответствии с этим.

«Попробуем признать рабочую силу не идеальною рабочею силой, а русским мужиком с его инстинктами и будем устраивать сообразно с этим хозяйство.»

Что может быть проще?!

Что может быть сложнее?!

Простота Толстого позволила ему увидеть «непобедимое недоверие крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чём-нибудь другом, чем в желании обобрать их сколько можно. Они были твёрдо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им.

И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чём состояла их настоящая цель.

То хозяйство, которое он вёл, была только упорная и жестокая борьба между им и работниками. В сущности, в чём состояла борьба? Он стоял за каждый свой грош, а они только стояли за то, чтобы работать спокойно и приятно, то есть так, как они привыкли… работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное – беззаботно и забывшись, не размышляя.

Ни политэкономия, ни социализм не давали не только ответа, но ни малейшего намёка на то, что ему, Левину, и всем русским мужикам и землевладельцам делать с своими миллионами рук и десятин, чтобы они были наиболее производительны для общего благосостояния.

…работники хотят работать и работают хорошо одним им свойственным образом, и что это противодействие (когда по-европейски прикладывается капитал) не случайное, а постоянное, имеющее основание в духе народа. …русский народ, имеющий призвание заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства сознательно, до тех пор, пока все земли не заняты, держался нужных для этого приёмов…»

Здесь пока опустим замечание об «общем благосостоянии» мужиков и землевладельцев, так как из всего предшествующего исследования русской культуры очевидно, что её целью общее, частное, личное или какое бы то ни было ещё благосостояние никак не является и не может являться.

Обратим внимание на другое замечание Толстого:

«русский народ, имеющий призвание заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства сознательно»; о чём говорит Толстой, что он видит такого, чего почему-то не видим мы?

Во-первых, что значит здесь «сознательно»? Ясно, что здесь имеется в виду не по приказу, не по нужде, не в силу каких-то ещё обстоятельств и пр., то есть не вынужденно, а именно намеренно, строго в соответствии со своей культурой, со своей живой древней культурой, которая требовала жертвовать существованием, чтобы сохранить живое единение!

РУССКИЕ ЖЕРТВУЮТ СУЩЕСТВОВАНИЕМ, ЧТОБЫ ЖИТЬ ЕДИНСТВОМ ВСЕГО ЖИВОГО!

Они с незапамятной древности, как истинные и единственные прямые наследники древней цивилизации, которую мы не хотим знать, потому это знание обличает нас как только выживающих, так вот, русские до сих пор хранят в себе эту жертвенность существующим, они не умножают богатства существующего, не строят вечные города, не открывают вечных истин, не оставляют вечных следов в истории.

Русские, как только почувствуют, что начинают подчиняться формам пространства, времени и причинности, покидают места своего проживания, оставляя или сжигая всё, что накопили – дома, орудия труда, одежду и пр.

Пронести огонь над пустотой существования, от края до края, как ностальгирующий писатель Тарковского, пронёсший горящую свечу над пустым бассейном в далёкой чужой стране, – вот истинная русская культура.

Русский путешествует по жизни от пожара до пожара, которые, как известно, равны одному переезду.

Экстравагантность этого путешествия в том, что все эти пожары происходят на разных местах! Бомба, запущенная в русских, не может упасть в одну и ту же воронку, потому что русских уже там нет и стрелять приходится каждый раз в новое место.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я