сегодня: 20/09/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 22/06/2010

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Искусство

Новая драма № 10.
Павел Пряжко. Закрытая дверь

Павел Руднев (22/06/10)

Белорус Павел Пряжко вызывает шумные, пристрастные чувства: проклятие или обожание. Сегодня он самый обсуждаемый современный драматург в России и из поколения 30-летних самый ставящийся. Причем его радикализм оказался востребован не только на авангардных площадках, но и на весьма традиционных драматических сценах российской провинции.

Павел Пряжко

Павел Пряжко смог изменить ход развития современной пьесы в России. Он повернул «новую драму» от драматургии темы к драматургии языка, к дискуссии вокруг строя современной пьесы. Он сделал форму текста и язык пьесы темами для обсуждения. До Пряжко «новая драма» цепляла, прежде всего, сюжетами, пограничными состояниями, путешествиями в миры, еще театром не освоенные: новая религиозность и психотропный мир, новая городская романтика и навыки сопротивления капитализму в России. Павел Пряжко, прежде всего, ставит формальные эксперименты на территории драматургического письма: он по сути переворачивает функцию ремарки, он задумывается над свойствами современного языка, редуцированного до узкого набора полуслов-обозначений-иероглифов, он играет с ритмом фразы, он намеренно использует примитивистские методы построения речи. Пряжко наблюдает за пароксизмами современного языка как бы стороны, как лаборант-наблюдатель: как исказили речевой аппарат современного подростка поп-культура и интернет-сознание, как отмирает функция языка в мире, лишенном потребности в «живой» коммуникации, какими многозначительными оказываются слова и какими сверхкороткими бывают предложениями в условиях нелитературной, некультурной речи, как меняющийся язык передает мучительную скованность и отуплённость насквозь материализованного сознания, лишенного метафоры и необходимости язык приукрашать, играть словами.

У Пряжко как у писателя филологические и философские интересы. Он увлечен структурализмом и семиотикой, культурфилософскими течениями современности и пытается применить их выкладки на том материале, который видит вокруг себя: вполне себе пролетарскую жизнь спальных районов больших городов. Это сочетание высокого и слегка циничного полета мысли и умения услышать жизнь «усредненного» человека и делает Пряжко автором значительным, задающим современному театру вопросы формального и неформального значения.

Пряжко пишет много. Одна из его первых пьес «Серпантин» о засилии культуры ток-шоу была сразу же замечена в Екатеринбурге на драматургическом конкурсе «Евразия» 2004 года, именно тогда в российском контексте впервые заговорили о белорусской волне в современной драме. Через несколько лет к Павлу Пряжко приходит и первый московский успех: дерзкая, хулиганская пьеса «Трусы» поставлена в Центре драматургии и режиссуры Еленой Невежиной, а в Петербурге прошла с огромным скандалом в постановке Ивана Вырыпаева. Уже в «Трусах» Пряжко начинает работать со словом, сознательно «примитивизируя» язык персонажей, превращая персонажей в картонных героев, изображающих «хор унылого большинства», мучающего главную героиню. В «Трусах» Пряжко говорил о мучительной привязанности современного человека к материальным ценностям, о том, что чувство красоты слилось с маниакальной потребностью обладать вещью, о параноидальной мечте «поиметь» разрекламированный, брендированный продукт. Любовь к вещи, желание взять ее, овладеть ею – болезнь XX века. Чувство покоя и гармонии, чувство наслаждения и счастья для современного человека связано с этой болезненной страстью, с реализованным в материальных ценностях, но все еще ненасытном голоде приобретения. Намеренно искаженный, сниженный язык делал героев пьесы ходульными персонажами моралите, а главную героиню – простонародной мученицей, полусвятой-полублаженной, принесшей красоту свою и свою ненасытную жажду красоты на алтарь торжествующего здравого смысла. Нина – новая Жанна Д'Арк, распятая торжествующим большинством за свою любовь к вещи, в которой странным образом выразилась потребность в красоте.

В пьесе «Жизнь удалась», крайне удачно поставленной Михаилом Угаровым в Театре.doc (спектакль получил «Золотую Маску» и был отмечен вниманием ведущих критиков), Павел Пряжко проникает в мир гоп-культуры. Перед нами любовная трапеция: братья – учителя физкультуры, любящие двух девушек-школьниц, развеселая свадьба с последствиями, трагифарс неразделенной любви. Пряжко изучает язык людей, не пользующихся языком как средством духовной коммуникации и передачи полезной информации. Язык лишь средство назвать необходимые вещи своими именами. «Западания», паузы и самоповторы в таком языке могут означать душевное смятение героев, отупение или скрытую угрозу. Пряжко в своих «гопниках» изучает «низовую» форму жизни, но не стоит представлять себе здесь драматурга как этакого насмешника-сноба, из-за своего высоколобого высокогорного убежища критикующего недостойную расу, пресмыкающуюся на голой земле. У Пряжко – беспримерное сострадание к героям, попавшим в сложную житейскую ситуацию неразделенной любви. К тому же драматург действительно искренне полагает, что жизнь его героев в самом деле удалась. Это жизнь, разложенная на элементарные частицы, где внешние формы просты и «низки», но внутренее содержание абсолютно равнозначно высоким страстям. Человеческое, слишком человеческое проявляется на высшем и низшем уровне с той же силой и страстью, с теми же душевными затратами, но если в классической трагедии коллизия разражается философскими монологами или разочарованием в мироздании, то здесь, на уровне гоп-культуры, те же эмоции могут быть выражены в более материальных символах – недокуренной сигарете, бесконечном повторении одного и того же слова или острой физической боли героини, которая не может кончить без любви. Разглядеть человеческую боль в персонаже, который вряд ли может связать три слова при полной потере языка как средства коммуникации, принять ее как свою, сострадать ей, как оказывается, – задача не менее сложная.

Отдельная тема в пьесе «Жизнь удалась» – жизнь ремарки. У Пряжко ремарка – не просто часть авторского текста, атмосферная «подсказка» спектаклю, опыт «саморежиссуры». Это сама ткань театрального представления. По сути без таких ремарок пьеса вряд ли может быть сыграна в традиционном понимании этого слова: это, пожалуй, диктует жанр будущего спектакля: спектакля-читки, где ремарки и реплики слиты воедино. Ремарки Пряжко по отношению к героям пьесы – это научный комментарий ученого-наблюдателя, который судит и разбирает «жизнь насекомых». Но не только в иронии дело, не только в дотошном и как бы все время удивляющем слушателей описании мельчайших повадок и инстинктов героев пьесы. Одновременно это легкая насмешка и над самой сущностью режиссуры, которая вынуждена кропотливо, по системе, работать над созданием образа в тот момент, когда этот образ легко можно написать двумя-тремя точными словами. В ремарках Пряжко тонкая насмешка над театром, который пытается «материально оживить» то, что легче нарисовать словом, вообразить, нежели достоверно увидеть на сцене и поверить в эту достоверность. С такой ремаркой нет никакого смысла играть, достаточно иронически изобразить действие, чтобы раз и навсегда исключить иллюзию жизнеподобия. Это превращает пьесу Пряжко в какой-то новый виток русского театра абсурда.

Пьеса «Запертая дверь», которую публикуется на Топосе, – из последних. Здесь точно так же, как и в «Жизнь удалась», ремарка становится частью театральной плоти. Пространства ремарки гораздо больше, чем пространства текста. И это – не неумение драматурга построить диалог, а как раз напротив – неумение героев пользоваться языком как средством коммуникации, отмирание языка как смыслообразующего элемента человеческого общения. Действие (или бездействие, как в этой пьесе) заменило язык, и жест значит гораздо больше, чем пустоцветие каких-то там красивых выражений. Пряжко фиксирует превращение языка в техническое средств передачи обезличенной, лишенной воображения и метафоры информации. Это какой-то важный поворот в истории театра, который сегодня все менее и менее зависит от вербальности, от логики речи, от слов как таковых. Пространство игры все менее – в словах, в конструкции слов, в порядке слов.

«Запертая дверь» написана о довольно страшном феномене, заметном нам в современном быте, – об имитации жизни. О том, как имитируются формы жизни, о том, как теряется мотивация жить, о том, как герои пытаются внешними, глубоко имитационными формами прикрыть пустоту и бессмысленность своего существования. Имитация деятельности, имитация производства, имитация личной жизни, имитация беременности. Главный герой асексуален и безжизненен словно полиэтилен. У него нет потребности жизни как таковой, он имитирует «социальность» в глазах своих родителей, чтобы добиться права на всего лишь… прозрачное, незамутненное ничем, «полиэтиленовое» существование без обязательств и долженствований. Основная ремарка Пряжко: «…и ни о чем не думает». Человек в эпоху массовых коммуникаций и виртуальной реальности потерял волю к жизни и самовоспроизводству, волю к самореализации. Он реализует только свое право и неизбывное желание оставаться анонимом, никем, целлофаном, полным нулем. Человеком, не уловляемым ни в одни социальные сети. Человеком, имитирующий жизнь для того, чтобы его оставили, наконец, в покое.

Пьеса Павла Пряжко «Запертая дверь»

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.