сегодня: 20/11/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 18/03/2010

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Эпос

Илья Кутик (18/03/10)


Переулок Длинных Перил: Уильям Карлос Уильямс – из Ли Бо

1 Когда мою чëлку впервые подстригли ровно, я играла прямо перед дверьми – собирая цветы. Ты появился верхом на бамбуковой палочке, ты объехал на лошадке своей мой дворик, играя зелëными сливами... Рядом живя в Переулке Длинных Перил, мы словно сразу и потянулись друг к другу, и никто не заметил этого. В четырнадцать я стала тебе женой. Я ни разу не смеялась, робость моя – затянулась. Сидя на коленях перед тëмной стеной, я ни разу не обернулась, хотя меня тысячу раз – звали. В пятнадцать я начала проявлять счастье. Я хотела, чтобы мой прах смешался с твоим. Полностью поглощëнная тобой, зачем мне дорожить частью своей? – если, как мы говорим, у меня есть это всë: ты. В шестнадцать ты оставил дом ради далëких земель – плоских и пыльных, которые в Мае особенно пересекаются-то с трудом, и где от обезъяньих криков замогильных щурится само небо. Следы, которые ты оставил за дверью, поросли мхом. Этот новый мох слишком уж глубок, чтоб я с ним справилась одна. Вдох и выдох осени в этом году слишком холоден. Про мою потерю напоминают бабочки в нашем Западном Саду: они побелели ещë в Августе. Глядя на их порхание – парами, я сижу-горюю – средь их порхотни – как быстро и чего ради!? – молодость моя уходит. Каждый день и каждую ночь я жду, что ты придëшь или подашь мне весточку о возвращенье, чтоб я могла начать своë путешествие и поприветствовать тебя аж в далëкой стране Взвихренного Песка. 2 Это был – Уильям Карлос Уильямс, который начал переводить китайцев, когда ему было – 74! Это, конечно, из-за Паунда, но и – само по себе. Т. е. – если чуть-чуть иначе посмотреть на стихотворенье, чем на просто борьбу с другом-Паундом – то мы увидим в нëм аристократизм, ещë один! – вето на лирничанье! глухая застëжка у горла – как пряжка серебряная у старомодного дэнди-плаща, да, немножко шерстяного, правда!.. это – есть! – но какое – зато! – плевать на всех! Тяжко с этим – до семидесятичетырëх-то! – у людей... чтоб так вот жить – не ища от них – вообще ничего! да? – как почти героиня этого же стихотворения... Она ведь – своего рода маленькая китайская Жанна д'Арк, т.е. абсолютно готовая на любую жертвенность, соответственно – и подвиги, и ждущая в этой своей пустыне человеческой – лишь голоса свыше, т.е. – письма, чтобы – тронуться с точки, начаться, ведь так? – А перевод – он от 1957 года. 3 Но и на этом мини-эпос стихотворения в американской истории – не заканчивается... Как история. Уильямс хоть китайский и знал (приблизительно – как Паунд, чуть хуже), но всë-таки (после-то Паунда! а Кэтай oт 1915-го – перевод с японских подстрочников!) решил – ан я-то буду как раз максимально близок к оригиналу! А для этого – в усердствующем задоре и полемизме – нашëл себе помощника, что ли, которого звали Дэвид Рафаэль Ван, урождëнный Дэвид Хаппэл Хсин-фу Ванд (1931—1977). Личность – трагически––странн––неясно––какая до сих пор. (Точки зренья – расходятся, как глаза – при, причëм сразу как бы у многих, в помещенье.) Умея, каким-то неясным (подчëркиваю!) образом действовать на людей, Дэвид Ванд, родившийся (подчëркиваю!) в Китае, бежал в США, где – как Дэвид Ван – объявлял себя прямым потомком третьего величайшего, наравне с Ду Фу и Ли Бо, поэта династии Тан – Ван Вэя. При этом ещë он был: белокожим супрематистом (т.е. не по Малевичу, а – анти-жëлтым, в частности!), и профессором-академиком, и фанатиком от конфу, и поэтом, как он сам выражался, в «греко-сино-самурайско-африканнской традиции» (что ж, неплохая, скажу, традиция, а главное – всеохватная!); дружил – с Битлами, с Саймоном и Горфу- нкилем, а также – с некоторыми даже моими друзьями: покойным Гинсбергом, например... Был вхож, короче, куда только – не. Да, забыл! Был близким другом – Мухаммада Али ещë! А – когда ему было, стало быть, 22, то и засели они с Уильямсом – за китайскую классику. Но 4 года прошли – а Уильямс перевëл что-то около 40 стихотворений всего: не мудрено – голова Уильямса – одновременно! – была занята своим эпосом... Тогда! Т.е. китайцы шли одновременно с Паттерсоном его, великим тоже – как и Кантос Паунда, где – как и в Кантос – они разбрызганы повсеместно!.. А зачем – прямые переводы тогда? – сколько ли пробежит перевод и эпос, а? – ясно, что эпос будет бежать и дышать, как стайер, загнанный даже, как Актеон, сворой собак – но, в отличье от Актеона, он убежит, вырвется! А перевод... Перевод – это (если он – от чистого сердца, для просветления нации!) род все же короткого буйного роста! Вот – если вовремя взвился – он двинул литературу, а там уж – что?.. Но вспомним про Вана. Тот покончил собой – очень странно, прилюдно почти, на Всеамериканской Конференции Гу- манитариев и Лингвистов (MLA), но – всë ж, всë ж: не на виду, как самурай!.. Странная жизнь! Ходили слухи – что был убит. 46 лет прожил в странностях. Его предок Ван Вэй – не только поэт, но и родоначальник живописи, кистями писал: горы в снегу, а к ним – снизу! причëм, далеко снизу – ведут перила с тропинкой, как именно что – в Рай, и эти перила начинaются – там – у мостика! А потом – они начинают виться, т.е. – уходят вверх, очень постепенно – истончаясь, словно тушь к углу глаза и вверх, когда тот накрашивает китайская женщина или совсем девица, и эти – очень-очень длинные, очень длящиеся перила – исчезают почти в облаках, т.е. в снегах, недоступных как для взора, так и для – верхолаза.

Пророчество Ду Фу

1 Есть у Ду Фу следующее стихотворенье, выдержанное как письмо другому знаменитому другу-поэту: «Mы ох как далеко не бесталанны с тобою. Нас иногда называют даже разными терминами. Но само существование наше, в смысле доходов и внешних красот, глаз не радует, да и признанье наше, если честно, не так уж и велико, то есть – соответствует вряд ли. Да и слуг у нас – раз-два, и обчëлся; а как одеты они?! плюс – шляются всë, голодные! даже смотрят на нас – едва ли как не на слуг, тоже! В лучшие-то наши годы – мы с тобой – ско- рей посмотри-ка в зеркало! – уж слишком умудрены. На нас – абсолютно всем наплевать, a на наши-то беды – тем паче. Мы стали – сами себе читатели, плюс – и сценой тоже. Цены собственной – мы-то не преуменьшаем, но лишь сами мы взаимные [ещë] оцениваем удачи! Но самое-то забавное, что мы – и будем в одном ряду стоять с величайшими поэтами прошлого... Ладно! Пока ж будем хоть утешать друг друга!» – Вот так Ду Фу – написал. Я ж – не вижу ну никакой разницы с тем, что происходит и в период, так скажем, наш. 2 Ду Фу. Фу по-китайски – сложный иероглиф, чреватый кучей омонимoв: означает, например, счастье, летучую мышь и – вот! – гения династии Тан. Там уж никакими ни ватой, ни воском – ушей не заложить от того, что – наглядно, что – так в глаза тебе и поëт! Поэт Фу – иероглиф следующий: 甫, что есть – глагол, означающий «начинать», но и, скажем, Конфуция – тоже, если стоит вторым он, как в Ду Фу, после имени: 尼 甫. Т.е. фу значит тогда – «стиль» или «имя»! Печать же значенья у Ду (в Ду Фу) – богатая, глагольная: 杜, «предотвращать» и даже – крим- инально почти! – «препятствовать», «запрещать». А теперь-ка начнëм – вглядываться в идеограммы. Не бойтесь, придайте им свой (а чего тут стесняться!) опыт, a что выйдет? – кладбище: сплошь кресты, причëм даже какие-то железно-православные! Ду и не думал, какой он в нас вызoвет этим плач, вой! Но вместе-то – иероглифы значат: оксюморон! Запрещать и – вопреки! – начинать! Очень даже по-нашему, я б сказал. А счастье и летучая мышь – другие иероглифы, ужасно похожие: 福 и 蝠 , и в глубине строки я уже строю – для новой как бы эпической битвы – вам и им: зал! 3 Ду Фу – против – фу! – мыши летучей! Такой вот своеобразный – Батман начинается. Только что – вышел (а это – конец июня 2005 года) на экраны великой страны. Там есть, в фильме, и китайцы, и даже вопрос – на кой ляд вам вообще пребывать в этом мире? – невольно напрашивается: так миллиардера-героя одни уроды мордуют всю первую четверть фильма! – он проводит еë в боевом буддийском монастыре – шпыняем и побиваем, а до того – в китайско-коммунистическом лагере, где – тоже бьют, а потом – выбрасывают, кидают (после подкупа, видимо) где-то между, видать, Китаем и Тибетом, наверное. Короче, в этом самом монастыре он и проходит школу – преодоления страха. А – случайно! – главный страх его, и причëм с детства – a здесь хоть десять тире! – летучие мыши! Т.е. – те самые, которые фу и есть. Он фу и берëт, как сказала уж где-то Тахо- Годи про богиню случая Тихе, которую – сознательно – противопоставили неизменной судьбе более древниe греки – себе символом, т.е. знаком копи-райта, что ли. Т.е. – случай берëт как эмблему судьбы, счастья. Такой вот тихий фрейдизм в себе, очень правильный, между прочим. И – с нею, с фу, идëт на конфу он: с всемирным мраком. 4 И где уж было знать ему, Батману, да и сценаристу из Голливуда с образованьем – которому я судья вообще главный, ибо нелицемерный! – а оно нуль! – что глянь он чуть глубже (и даже не надо – уж преособенно глубоко!) в китайскую мистику, как оттуда впрыгнет тотчас – бог судьбы, замахнувшийся мечом и на кого? – да на летучую же мышь! – Пань-Гуань! (Считается, у китайцев, что Пань-Гуань замахивается на летучую мышь – исключительно от раздраженья, что в нашей земной судьбе счастье – всегда запаздывает! Мудро. Не забудем, что счастье и летучая мышь – омонимы.) А представим – какое б могло быть зрелище из фильма, будь там в одной растворены вене: (раз уж фильм держится на Китае) маоисты, скажем, монахи с конфу, британские злодеи, плюс – и небесные власти с мечами (это ведь – Батман, т.е. сказка, комикс, не так ли?); где, скажем, летучие мыши были бы – тоже двояки: т.е. и перепончатыми, и – фу, счастьями – ускользающими, или, наоборот – врывающимися в жизнь, разбивая окна... Этакий – анти-Дракула, или – возьмем выше планкой даже – что, если столкнуть вероятность счастья, плюс Батмана и Китай – с самим Дракулой? – т.е. со злом, как бы в могиле спящим, но вечно ведь – просыпающимся!.. Фантазия, фантазия. Еë хоть телеграфи- руй—не телеграфируй (в смысле – хоть факсом!), а – Голливуд плевал на строфу с фантазией! Нам же главное – заучить: никогда ни на что не говорить – фи! – чтоб, не дай Бог, не спугнуть – фу! 5 И никогда – не говорить: фу! – как я устал! (Вариант: уф! – как я устал! – т.е. то же самое: палиндром.) Нельзя этого говорить – и всë тут! – Т.к. счастье своë спугнув таким вот глупым образом (устал, мол!), долго его не вернëшь, ползя по жизни потом – как муха: медленно, клейко, нелепо... Наклонившись за хризантемой в восточном углу сада, я вижу Южную Гору на расстоянии... Так вот писал великий Таo Юан-минь, и не надо – а зачем? – этому гениальному зренью – перечить, как Ду Фу: в такой, мол, жизни, как моя, уж не по- радуешься ни Южной Горе (расплывается зренье!), ни хризантеме (забор в восточном углу – где он?). Хотя в жизни Ду Фу – ему фу-то как раз был дан от души! Во-первых, Ду Фу – никакой не поэт-бродяга, а по матери – даже и перебор аристократической крови: он – ни больше, ни меньше как пра-праправнук основателя династии Тан! Немало, прямо скажем... Отсюда, во-вторых, огромные связи, плюс – фамильная деревенька Ду-линь (до конца жизни; там, хотя всë время – то бунты пылали, то монголы жгли, но – была ведь! и оставалась!); плюс – раз и другой, и третий – дарили ему почти что города! – за стихи, что ли, только? – да нет! Свистя и шутя – к стихам относились, в общем. (Умели – все!) Нет, конечно, всерьëз, но не так – чтоб подарить вам пять огромных домищ плюс, плюс, плюс, плюс – за один раз! Ду Фу – даже при всех мытарствах (а у кого – их не было? плюс – когда жизни цена пятак была – он и вся семья его выживали!) – счастливчик, носитель фу! – а если для красных фраз и отпугнул его – это фу своë – несколько, что поделаешь! – Да, страдал! Кроме этого – очень страдал. Но ведь – выстоял! Кстати, фу еще значит сложный китайский жанр рифмо-прозы. Ду Фу в нëм и прославился! Ещë одно счастье Ду Фу? Или – всë-таки – неизбежность? всë-таки, а? в результате?

Весло, притулившись к Катуллу, инспирирует

1 Что, плохо? Опять же: а кому – не? А вот – что обвыли тебя волками молотобойцы-общественники – мол, что ты не страдаешь или – мало! – опять мир, то есть! – это странно! Ведь молотобойцам положено-то сидеть глубоко-глубоко в вулкане, под землëй в сталактитах, а нe – колко ощериваться в серой пыли, снаружи! – ведь не фурии они, чтоб выть и – не дай Бог! – опять, куда, гнать! – так – с общественниками! – до сих пор и было, и будет! – А – вдруг? – всë это – из-за весла, которое ты притулил к Катуллу, а? – потому и взбурлило сразу-то – как результат! вот волна и поднялась, пошла! Тотчас, причëм, пошла: серая! – а я – с суши-то! – смотрю на неë, стоя рядом с веслом! И вижу – что между волной и колонной дорической – по рисунку и в профиль антаблемента еë – eë, ну, покроя – нет – вообще отличий!.. Лишь однo: что волна – непродуктивна, бессмысленна, ибо ничто не подпирает, а – падëт так же, как и матерьял оной. 2 Катулл – обращался с умниками и недругами – скажем уж в лоб! – плохо. Очень любил потому метр – хромой ямб! – Мол, я сейчас-то вам в стихах-то все-то члены и пере-Прокрустаю! – от Архилоха тот ямб, говорят, и пошëл. А, вообще, умники – это особ-статья: Пью, опершись на копьë – из Архилоха же, самая-пересамая знаменитая строка! Читаю тут – отперев рот! – a пишет-то не просто доктор наук, а переводчик стихов В. Ярхо: «Традиционный перевод исходит из значения слова dóry – копьë.» Пока всë нормально, но дальше-то: «Никому, однако, непонятно, как можно спать, опершись на копьë.» (Курсив – мой.) Перечитаем стихо- твореньице, фрагмент – там про спать, опершись: ни слова (в переводе!); а если б и были – интересно, ездил ли Ярхо на метро, скажем, рано-рано утром – на работу, в час пик, а? Там-то – все и спят, опершись на копьë! Мораль: для пониманья стиха – опыт (личный!) и есть то ребро, из которого стих – и выходит, и сей (в частности!). А Архилох – естественно, спал на весу почти: попробуйте целый день сталь (или что у них там тогда было?) о сталь колотить! Бой целый день! Потом – выпил, на копьë опершись... Разморило... Но дело не в том, что, как пишет Ярхо, dóry, оказывается, ещë и сундук на корабле, где любой член команды – держал и провизию, и даже спал на оном... А в том – что за прочтенье, подобное, у Архилоха, у корабела – сразу висят на мачте! – ибо слепота, анти-пониманье метафор! – когда всë ведь ясно написано: в остром копье – замешан мой хлеб (т.е. – я копьëм и кормлюсь, но образ – всегда богаче, Ярхо!), и в копье же – вино из-под Исмара (т.е.: то ли кровь там пролитая, то ли – ещë что...). Беда, короче, у нас с метафорами! И – катастрофически нет Катулла, чтоб в строфе дать умникам (по задам) – сдачи! ——————— ¬¬¬¬¬¬¬¬См.: Эллинские поэты VIII—III вв. до н.э. Изд. подготовили М.Л.Гаспаров, О.П.Цыбенко, В.Н.Ярхо. Москва: Ладомир, 1999, с. 477 (комментарий к Фр.2, пер. В.Вересаева, с.217 [от себя добавлю – лучше не будет!). 2 Pedicabo ego vos et irrumabo, Педик я б яко, вас – эх, в дыру б, бабы Aureli pathice et cinaede Furi, Аврелий паточный и цуцик Фурий, qui me ex versiculis meis putastis, кои закулисно смели попутать quod sunt molliculi, parum pudicum. бунт молекул со строк паром, поди-ка... Nam castum esse decet pium poetam Нам, касте чистой – да всем, всем! – поэтам, ipsum, versiculos nihil necesse est; не – псам ведь, коль не хил в эссенции стих qui tunc denique habent salem ac leporem, под туникой, а чтоб сален – что, спорим? si sunt molliculi ac parum pudici чтоб молекулы – аж паром – в пудовый et quod pruriat incitare possunt, напружили б у старых, а – не в пошлых non dico pueris, sed his pilosis, юнцах диких, а в тех, кто сед, чьи оси qui duros nequeunt movere lumbos. уж дурят неймоверно, а не – как любо! Vos, quod milia multa basiorum Вы – что милую в губы массирую – legistis, male me marem putatis? лягнули: малый-то комар – без оси? Pedicabo ego vos et irrumabo. Педик яко, я вас – эх, как две бабы!.. 3 Это – про то, что и в Риме не умели читать метафор: Катулл жутко злился, что всë – читают буквально! Пол-творчества, в общем, ушло на Прокрустрированье – читателей этого сорта. Грустно. Притул- ившись к Катуллу (сердцем, естественно!), вот и думаю: да, весло, к примеру, это – гениальный деревянный меч, невероятно опасное оружье (у самураев, скажем), коль то совсем чуть-чуть обтесать. (Описанья подобных встреч, т.е. меча против поделки – см. Мусаси, роман Ëсикавы, где – про финальное торжествo Миямото Мусаси; или же – 3-ью часть фильма Самурай, по роману, где Мусаси играет, конечно же – кто ещë? – Мифуне.) Я всë это – к тому, что Архилох, изобретатель ямба (всех ямбов вообще!), грëб в пасть боя – веслом, как мечом! – т.е. изначально, без всяких там, чтобы – втуне прозябать – вы только подумайте! – на ящике корабля! Спать – вариант: пить – опершись на ящик или трюм! – это где ж стихи тогда, а? Да до такой срамоты – стихотворной! – не докатилась бы и волна, греческая! Но я не хочу никого ни распинать, ни прочая – пусть себе!.. Я ж хотел – про Цюй Юаня! Тихи были его шаги – и в самые жуткие минуты времени, топающего по вискам – так ему, что, казалось: ну ты уже навсегда оглох здесь и – уже там! 4 Цюй Юань был китайский Шекспир или Пушкин. Т.е. – «их – [бр-р-р!] – всë.» Но жил в 4-ом веке – до нашей эры! Как и Шекспир, и Пушкин – был противоречиво повязан со двором. Но у китайцев, в связи с Конфуцием, гос-служба – есть нива, в общем, даже и вдо- хновенья, разного!.. А душой и телом Цюй Юань-то именно, любимая, принадлежал – целиком! – династии царства – да, да твоего! – Чу! Когда Цюй Юань был министром, оно – процветало, когда его сняли – еле чухалось, т.е. доилось-то вроде вымени, тогда не очень уж и молочного (им теперь трясëт – Сычуань). Но я пpомолчу об истории царства – она чересчур кропотливая. Главное нам здесь – та обще- ственная жизнь, которая и загубила-то Цюй Юаня: чем? – ты спросишь немного наивно; а всë – интригами, любимая! – причëм так, что он в их борще вариться – не захотел, хоть и мог; т.е. повëл себя, как Сократ почти! – не борясь, а – раня и учеников своих, и столетья – утопился! Причем – тихо! – а вот именно! – как весло и уйдя-то в воды Янцзы. Опишем, как всë это – происходило. Всë – зафиксировано, всë – не унесло рекою времëн (у китайцев – уносит реже, чем у других), а – внесено в чернила. 5 Когда Цюй Юаня его недруги-клеветники изгнали, отлучили от Чу, он три года – три! – слонялся, заросши волосами до неузнаваемости, истощил себя в мощи – лишь всë пел (глагол инь) стихи – то ли свои, то ли чужие... Инь – важен, ибо – когда стих поëтся – то ри- фма в нëм (обязательная у китайцев!) – вот, точно такая, как я сейчас – проделал: цезуро- энжамбантная. Итак, куда Цюй Юань ни кинь тогда взоры – нет ему места в мире: живëт чуть ли не в камышах! Вот и решил он: что – же? жизни – и так нет! надо – всë-таки! – что-то пытаться. А что пытать – поэту? – будущее лишь, да? Вот он и стопы свои, чëрно-красные, направляет к самому важному прорицателю! Был такой – Чжэн Чжань-инь, и Цюй Юань – говорит ему: «Душа моя – одни сомнения. Уважаемый, я б до- знаться очень-очень хотел, что – за ними?» Чжань-инь взял – очень торжественно! – гадательную траву, цэ, стëр пыль с гадательного же панцыря черепахи, гуй, и спрашивает: «Ну, и, почтеннейший, а что ж Вы, собственно, хотите узнать – в концов-то конце?» На что – Цюй Юань: «Мне – как: быть искренне-искренним, честно-открытым, со простым и преданным сердцем? Или мне – отойти в суету и заботы мира, чтоб этим вот – нужду и прекратить? Иль – заняться чисткой земли от травы и со- рняков, чтоб после – поле лишь вспахивать, а? Или же – обойти всех-всех имеющих власть особ, чтобы – да, громкое имя тем составить прямо сейчас, а не – по себе!? Надо ли говорить мне – прямым словом, без утайки, и за это – опять (ибо – будет же это: опять и опять!) подставляться беде? Или – надо идти за достатком, богатством даже, не пре[á]доле- вая – уж слишком многого! – чтоб хоть пожить – по-людски, а? Но – мне! – стоит ли так вот взлетать ввысь и там пребывать, чтоб и правду – свою! – в себе ещë и как-то сберечь? Иль мне – «так» и «да» лишь, «хе-хе-хе» да «хи-хи-хи» – льстя другим, подлизываясь к тамошним жëнам – выда- вливать лишь из себя надо? Иль быть мне прямым, негнущимся мужем, чтоб себя сохранить в чистоте? иль же хи- трить всегда, всегда крутиться, как жир помады, как гладкий ремень, чтобы – обвить, округлить все углы, все уступы, а? И должен ли горделиво держаться я, как скакун, пробегающий тысячу ли? Или, может, не надо? А – надо-то полоскаться, нырять, аки утка какая? – следуя за волной то к небу, a то – хлебая земли, этим вот – и сохраняя-то себе жизнь? Мне ль – гарцевать, соперничать в одной упряжке с рысаком Цзы, который – всегда пока побеждал? Или – прикинуться клячей, чтоб не портить ставок? И мне ль равняться – когда лечу – с размахом крыльев у Жëлтой Цапли самóй? Иль драться с серой уткой в зы- бучей, серой же, воде, там, где почти уже мель – за рыбëшку грязную, скажи мне!? Скажи мне: вот в этом всëм – что принесëт иль принесло б мне счастье, а что – грозит неудачей мне? Весь-то мир – в грязи, a цикады крылья – погнулись от тяжести! Колокол из жëлтого золота – улетучился! А тысяча цзюней [в одном цзюне – около 20 кг] – легче-то – вдруг! – пëрышка! А колокол-то – золотой, неподъëм- ный, целиковый! – фьють и неразы- скан, никем! Вместо – котëл – глиняный! – громами грозит, гремит что Бог! Клеветник же и умник – воспарили, как – вот именно! – тесто к ободу котлa, и заняли в нëм – так вот! – всю высь, а достойно-учëный – он вне! Вытеснен!.. Это – ох, и беда! ох и горе! Кому же известны честность моя, чистота!?» Чжань-инь тут сгрëб стебли травы цэ и сказал целую речь: «Говорят, что таки и чи [это около 30 см.] бывает вдруг короче обычного, и что цунь [это – наши 3 см.] порой – вдруг! – обгоняет все длины! Так вот и с предметом, с вещью: оказывается, что – вдруг! – та почему-то не имеет самого-то (как раз!) главного! Так же и с мудрейшим из: он постиг всë уж, кажется! – а дело-то, оказывется, не от наук исходит, а что – в чëм-то он, каким-то образом! – не прозрел, что ли... Так и с гаданьем: оно в чëм-то – очень, как бы сказать, в главном своëм – мудро-наивно... Может быть, духи – почти те же самые мудрецы, которые – мудры, но ещë – увы! – не прозрели... Увы, поэтому, мне не дано ни душу Вашу, почтеннейший, ни участь, ни намеренья – прозреть чрез пути гадания: слаб тут и травы цэ стебель, и щит кольцеобильнoй черепахи гуй!» И пошел Цюй Юань – дальше. А что – ему делать? – ведь и жить негде! Это – не, поймите, наши дела: податься в другие царства – нельзя никак! Сиди, мол, и ни гу-гу, а – если конфуцианец – то душа, как у Цюй Юаня, всë ищет-то – как из этого, его, вне деятельности вообще – что-то найти, т.е. ответы, хотя бы! Вот он и вышел – ища! – на берег Янцзы (до этого, как я уже говорил, напрятавшись в еë камышах!). А там – плывëт себе в лодке рыбарь. Смотрит он на Цюй Юаня – изменившегося, волосатого, тощего и неузнаваемого почти – и спрашивает: «А Вы, сударь, часом не Цюй Юань будете? И как такой срам Вы – простите, что спрашиваю! – собой являете? Как же можно было до такого – вот! – даже дойти, я, ей Богу, не пойму!» Цюй Юань и отвечает: «Весь мир, все люди грязны, а чистый, между прочим, я один! Все люди везде – пьяны, как быдло, а я вот – трезв один!» На что ему – рыбарь, подгребая веслом, говорит твëрдо: «Будя! Мудрец – буде он мудрецом! – от вещей никаких не может терпeть и ущемленья: уж коль мир – куда-то идëт, то и он – туда же, или вослед – путь свой меняет. И уж коль люди действительно все так грязны, то он – грязи не боится, ныряет и вздымается с той же волной, так? А роль трезвого среди, как Вы выражаетесь, сплошь пьяных – буде он-таки мудрецoм! – это не ходить между ними, а – спокойно допить вино, ещë оставшееся в кувшинах, ведь так? Ибо – зачем нырять так глубоко – в раздумья о себе? ведь – так вот ныряя! – Вы вздымаетесь ведь всë равно над остальными людьми, правда? Поэтому-то – сами Вы – и только сами! – и накликали себе беду свою!» Нем от удивления – выслушал рыбаря Цюй Юань, а потом и отвечал: «Я-то, наоборот, знаю из народного опыта, что тот, кто только что умылся – уж точно из шапки своей пылюку выколотит, как умеет! Или – тот, кто только что искупался, не наденет грязного, а – начнëт даже одежду пыльную, дорожную – отщищать от всех видных пылинок! Как же можно тогда – a ну-ка, скажи! – телом-то, чисто-чистым, принять всю грязную грязь вещей?! Лучше уж пойти-таки – к реке, чтоб похоронить себя, чистого, во чреве речных еë рыб! Да и можно ль тому, кто белейше-бел, принять прах-мерзость того, что вообще называется – окружающими людьми!?» Так вот Цюй Юань – ответил. А рыбарь – ударил одним веслом – прочь. А Цюй Юань – вошëл в реку, как другое веслo: его тихий по миру всхлип... 6 Катулл и Цюй Юань – конечно, два темперамента... Да, кому, так сказать, хорошо?.. – Я прислонил, притулил, вбил весло!.. Хватит – с меня! Было – и плаванье, и вхожденье в воду (целый эпос – смерти, му- чений-перемучений после!) Но – я выжил, мне повезло. Это же – я пишу из Рая, ибо позади уж всë – Ад, судороги Чистилища (а вы постойте-ка с Ка- туллом, плюс ещë и с Горацием и Овидием, для наглядности! – над такой вот пропастью неясности жизни-смерти, неопределëнности, и так, что в вас – любая строка воет, орëт, извивается, как пожарная угорь––сирена!). А Цюй Юань – дело не в самоубийстве! – а в тихости вхождения в облака... Даже – с кучей вопросов, неразрешимых! Рифма тут была б: And you are?.. Вот именно, А Вы-то – кто?.. Я-то? – я – тот, кто поставил весло. Вместо – чего, спрашиваете? – А – маяка!

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.