сегодня: 24/01/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 12/03/2010

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Жизнь как есть

Гипноз с помехами

эссе

Ольга Абакумова (12/03/10)

Посетила две выставки за пару дней, что для меня нехарактерно, однако слишком долгая «раскачка», видимо, и породила такую «жадность». Сначала – Александр Айзенштат. Метро «Пушкинская». Любимый некогда Тверской бульвар. Близ Лита – нечто пустое. Пустота. Огороженность. Что-то опять сооружают вместо, видимо, чего-то снесенного. Обеспокоилась, не Лит ли, но здание, главное, во всяком случае, с памятником Герцену, стоит пока что. Обеспокоилась, потому что есть некоторая память, отчасти светлая, отчасти омраченная неприятными впечатлениями от виденного и воспринятого в тех стенах… Некая провинциальная тетка (толстая жаба) искала театр Пушкина, окликнула меня в узком и темном деревянном переходе, который отго-/ого– раживал стройку – где, мол, театр Пушкина, девушка. Не помню, отвечаю. И дальше, дальше, дальше. Пролетела, конечно, мимо, вернулась.

Просторный вестибюль, кажущийся шоколадным от коричневого освещения. Гардеробщица ловко надела на плечики мою лохматую красавицу тоскану. По примеру Пригова, первым делом устремляюсь в туалет оценить его состояние, по которому определяю, насколько прилично заведение. Туалет, большая комната или маленький зал, в глубине которого белеет унитаз и биде, слева – зеркало и пара-тройка умывальников. Довольно чисто, если не учитывать кучи бумаг, так называемых, бумажных полотенец, наваленных под одной из раковин.

Пожилая спокойная женщина доброжелательно объяснила, как размещается выставка и сколько залов занимает. Сперва никого, кроме меня, не наблюдалось. Затем, пока читала про художника, присоединилась ко мне девушка в красном джемпере, эдакая таинственная lady in red. Почитав с минуту вместе со мной и немного нервно полуобернувшись ко мне, быстро отошла и понеслась по картинам, так что я решила, что чем-то ей не понравилась и долгое время мучилась вопросом, чем именно (туалетная вода?), хотя вполне возможно, ей захотелось начать осмотр пораньше, чтобы я не следовала «тенью», или самой не следовать за мной тем же самым (за что и ненавижу выставки!). Однако мысленный поиск собственной неполноценности перед лицом красной интеллектуалки не помешал мне порадоваться образовавшемуся в связи с ее «бегством» простору для моего обхода и осмотра залов.

Не успела я порадоваться, как прибыла сомнительная молодая парочка: надушенная, знойно-задиристая, с мелкими чертами лица и открытой шеей и плечами девица лет 20 – 25 и её кавалер, плотный, невыразительно самоутверждающийся паренёк. Парочка оказалась весьма шумной, в основном, девица, которая принялась довольно громко комментировать картины и просить паренька щелкнуть какую-нибудь на мобильник, что он вскорости и сделал. Из-за этого беспокойства, мое впечатление от картин первого зала получилось несколько смазанным. Впрочем, возможно, я просто «въезжала», после долгого невосприятия, в живописное искусство. Запомнились чистые линии двумерных фигур, их какая-то сказочность, мистичность, философская глубина и вместе с тем наивность, почти детскость. Сразу поразили краски, подбор цветов, градиенты… Пока я вникала, нагрянула еще пара парочек и одна из них – просто хулиганская. Опять девица, еще более истеричная, чем первая, принялась что-то громко комментировать, переливаться и заливаться звенящим смехом, увлеченная, вполне очевидно, не столько картинами, сколько своим, невозмутимо и благосклонно чернеющим рядом, кавалером. Под этот «аккомпанемент» перешла я в следующий зал, где моя lady in red в компании еще нескольких человек тихо изучала развешенные там картины. Решив не тесниться с ними, я скользнула в соседний, довольно узкий, зальчик, где внимание мое привлекли две картины – «Московский переулок» и «Человек и статуя в сквере». Не говоря уже о литературных ассоциациях пушкинско-булгаковского направления, картины «магнитили» своим таинственным колоритом, в котором тема одиночества раскрывалась в неожиданный диалог между маленьким домиком и обступившими его высокими домами в обрамлении пустынной темноты («Московский переулок») или одиноким прохожим и возвышавшейся над ним статуей в тревожном, желто-коричневом освещении сквера («Человек и статуя в сквере»). Неожиданный, поскольку по первому впечатлению одиночество неизвестного прохожего в сквере или дома на пустынной улице казалось самодостаточным, диалогичность обозначилась при более детальном изучении полотен – в композиции, в соотношении верхнего и нижнего планов, порождающем определенное напряжение, антитезу… И вот тут-то настигла меня зловредная парочка, притом что одна, с надушенной девицей, уже находилась вместе со мной в этом зале, и я старалась держаться от нее как можно дальше, и, как кажется, она уважала мою обособленность. Но вот эта, вторая, парочка нагло увязалась за мной и ходила, что называется, по пятам, так что пришлось ретироваться к стене, противоположной той, на которой висели полюбившиеся мне картины. Поневоле позавидовала «красной» девушке, которая в тишине, хотя и с некоторым народом, созерцала полотна соседнего зала. Эта хитрюга каким-то чутьем, возможно натренированным частыми вылазками «в свет», угадала время, когда можно спокойно, в одиночестве, созерцать то, что я смотрела на нервах из-за налета «зеленых». Но зато в моем распоряжении оказался другой зал, где разместилось ядро, так сказать, коллекции, называвшейся «Спектр жизни» – портреты, выполненные в графической манере в одном, как правило, цвете. Не могла однако отделаться от ощущения, что смотрю какого-то Шагала, то ли раннего, то ли среднего, то ли позднего, с той лишь разницей, что рядом с каждым портретом размещалось полотно поменьше со стихами, передававшими, очевидно, впечатления или ассоциации художника, связанные с его персонажами. И, наконец – блаженное одиночество на втором этаже экспозиции, даже смотрительница отошла куда-то, оставив меня наедине с Кафкой.

Александр Айзенштат. Процесс. Казнь

Почти весь этаж посвящен иллюстрациям к его произведениям, а я читала только «Замок». «Процесс» не смогла осилить до конца, не столько из-за интеллектуальной сложности (и не такое читывали!), сколько из-за атмосферы, воздуха, текста, который по мере чтения становился все более мрачным, спертым, безнадежным… Из этой серии понравилось опять же только две картины – «Замок и деревня», потрясающий красно-черно-желто-коричневый кубизм, и «Процесс. К. на улице» – двумерная экзистенция одиночества. Присела отдохнуть напротив картины «Казнь», в которой поначалу ничего особенного не увидела, скорее, наоборот, и на казнь-то вроде не похоже: как будто двое прохожих, трезвых, ведут до дома пьяного, поддерживая его с обеих сторон за руки. Но, вглядевшись, поняла, что те двое как раз и есть палачи того, третьего, и ведут его, скорее всего, чтобы сбросить с моста в воду, и лица у них уж больно заботливые и меланхоличные, грустные лица, но это – издевательская забота палачей, это – невероятная маска, а тот, кого они ведут под руки, вернее, поддерживают, готовясь, очевидно, сбросить, находится, скорей всего, в бессознательном, или полубессознательном, состоянии, отчего лицо его тоже как бы застыло в неопределенно-меланхолическом, а, скорее, измученном, выражении, но он уже не осознает, или не чувствует (то ли одурманенный, то ли замученный пытками) своих страданий. Вот что я увидела при долгом и, повторяю, невольном, созерцании этой картины. Я могла бы, конечно, пересесть, но в том-то и дело, что не было в этой картине ничего страшного, скорее даже, забавное нечто, и только потом пошли все эти ассоциации, потому что хотелось уловить связь изображения с названием (раз уж произведения не дочитала до конца) – почему «Казнь», почему так называется картина?

А через пару деньков отправилась я на выставку Файбисовича «Очевидность». Атмосфера этой площадки с самого начала, уже со входа, стала подавлять меня. И дело не в истеричных парочках, хотя – это просто наваждение какое-то! – и тут не обошлось без них: начала осмотр и прошла целый зал, перешла во второй, но, уже досматривая картины первого, услышала гипер-тоничное хохотание за спиной. Именно – гипер – тоничное. Девица, блондинистая синеглазка, в компании своего нескладного, даром что высокого, глуповатого на вид, хахаля, словно бесноватая, внеслась в зал и пронеслась по нему с хохотом невероятным, но, слава богу, мешали моему уединенному созерцанию молодые люди недолго, быстро унеслись дальше, и дальнейшая моя прогулка была бы и вовсе одинокой, если бы не… И это меня просто поразило! Вспомнился тот же Кафка, писавший в своем дневнике (который я, к счастью, прочла), что необязательно что-то делать, можно вообще ничего не делать, остановиться, никак не проявляться, и вы увидите действие окружающего вас мира, его механизм, так сказать… Точного текста не запомнила, а лишь смысл, как я его восприняла по той коротенькой дневниковой записи великого писателя.

Семён Файбисович. Выставка «Очевидность»

Вначале при входе – толстый, лысо-белобрысый охранник в черном охранном одеянии. Ни слова не сказал, касса – без кассира, вдалеке, в глубине зала, несколько немолодых женщин о чем-то болтают. Я стою у кассы, и ничего. Никто не обращает на меня внимания, не спрашивает ни о чем. Чем не Кафка? Обращаюсь к болтающим женщинам – «Можно билет купить?». Охранник заботливо говорит, чтобы я разделась сначала. Гардеробная оказалась далековато, по узкому коридору в конец и налево, а туалет – совсем рядом и лучше, чем на Пушкинской, без кучи бумаг, чистые унитазы, вешалки, кабинок пять, наверно. Мыло – жидкое, вода – в классическом кране, горячая и холодная. Здание, кстати – старинный особняк XVII или XVIII века, с колоннами. Никогда в нем раньше не была и совсем не помню, что находилось в нем до галереи. Вообще странно, что не приобрел его какой-нибудь миллиардер под жилье. Итак, огромная территория отдана современному искусству, которым, как я поняла, мало кто интересуется, помимо сумасшедшей молодежи, и пустые эти, по преимуществу, залы охраняются, именно охраняются. Хоть и гуляла я там одна, не покидало ощущение «охранки» – возможно, чем ближе к Кремлю (Гоголевский бульвар, 10), тем больше охранного духа, и все эти женщины… Было в них что-то от тюремных надзирательниц, переодетых в благопристойные костюмы музейных смотрительниц. Вот такое впечатление возникло. Не излучали они приветливое тепло московских бабуль или хотя бы сонную флегму смиренной покорности своей смотрительской доле, передающуюся и тебе при взгляде на таких бабушек-экспонатов, мирно посапывающих в многолюдных залах, где выставляются «классики». При всей безобидности своей (замечаний не делают, на вопросы отвечают), они оказались весьма навязчивы в своем, охранном, наблюдении. Порой кто-то из них шел за мной по пятам, а часть скопилась в проходе между залами, как раз на моем пути. Они делали вид, что увлечены болтовней, но, на самом деле, пристально за мной наблюдали, видимо потому, что я была там совершенно одна, и их охранное внимание, маявшееся от скуки, жадно на мне сфокусировалось. Сколько же у нас безработных «работников»! Ну, а Файбисович… Художник сравнивает себя с кроликом, загипнотизированным удавом, в образе которого представала перед ним советская действительность, а теперь – нынешняя российская реальность. Согласна, что и в нынешней реальности, как и в советской, есть нечто гипнотическое, причем для всех, все загипнотизированы, и все гипнотизируют… Простые люди – сложная техника: съемки на плохой мобильник, обработка в Фотошопе, перенос на холст (фотопечать, как пояснила мне смотрительница), затем еще обработка, доработка маслом.

Издали все портреты и сценки смотрятся как фотографии. Бомжи, пьянчуги, строитель, улыбающийся во всю стену, дети, играющие у песочницы, нищие, калеки – на фоне витрин, машин, на асфальте, на остановках… Есть и люди побогаче, получше одетые, но с неприветливыми, усталыми и даже изможденными, измученными, лицами – на фоне рекламы. Фотографическая строгость и четкость линий. Стилистика передвижников или «натуральной школы», однако реализм Файбисовича не сказала бы что критический, скорее, наблюдательный, созерцательный, именно – загипнотизированный.

Осмотрев конец «удава», двинулась в его начало, а, вернее, в начало 90-х прошлого века, и вот там-то ждали меня настоящие сюрпризы. Не говорю о картине-видео под названием «От и до» 2001 года, помещенной как бы в промежутке между тем веком и этим – кинозальчик мест на 10-15, оборудованный плоским экраном, по которому крутилась какая-то американская дрянь, сюжет которой я поняла через минуту: жуткий гигант-обезьян охотится на людей, видимо, кого-то уже успел укокошить, а парочка следователей (естественно, «Он» и «Она») пытается его выследить и, видимо, изловить или убить, или каким-то образом призвать к ответу. Меня ждало несколько других сюрпризов. Целая стена отдана под «Последнюю демонстрацию», картину 1993 года, от которой я поначалу испуганно шарахнулась к противоположной стене с мирной черно-белой реконструкцией или деконструкцией, каким-то образом связанной со Спилбергом – не являюсь тонким знатоком творчества этого режиссера, заинтересовалась чисто техническим моментом, а именно – изображением этой самой ре-/де– конструкции. Что-то вроде научного исследования в искусстве или научно-исследовательского искусства, искусства в самом себе и о самом себе… С опаской обернулась к орущей, поющей и вообще разнообразно звучащей, в плакатном стиле соцреализма, картине. Постепенно привыкая к ней, погружалась в собственные, солнечно-ностальгические, воспоминания.

Последней демонстрацией для меня оказалась демонстрация, состоявшаяся после поражения путчистов, 21 или 22 августа 1991 года. В тот день мы с подружкой отправились на, тогда еще, Калининский проспект в книжный магазин. Пробыли мы в нем довольно долго. Выходим, а по проспекту текут в сторону Красной площади толпы людей с плакатами, музыкой, что-то скандируют. Солнечный день и эти текущие радостные толпы… Улетающие шары и… словно обрыв кадра – серый пустой треугольник. Это я уже о картине Файбисовича. И в точку ведь попал! Угадал что-то! Вот они идут, как бы на тебя и мимо тебя, ты слышишь их голоса, смех, песни, видишь плакаты «Советам – реальную власть!», «Выполним и перевыполним пятилетку!». Вдохновенные, радостные лица… Улетают шарики и обрыв киноленты. Продолжения нет. Молчание.

А вот – совсем лирика: купальщики на берегу какого-то водоема в золотых лучах заходящего солнца. Почти импрессионизм…

Закончить обзор хочется очаровательным котом, которого я на следующий день безуспешно искала во всемирной паутине для обоев на рабочий стол – «Коша и кактус». Прелесть что такое! Кот сидит задом к зрителю на подоконнике эдакого казенного окна (хотя, возможно, одного из окон квартиры художника), что-то там высматривая в белом тумане за стеклом, а рядом – дружески склонившийся к нему кактус. Техника черно-белого снимка. Я замечталась, загипнотизировалась – уж больно много «стягивает» эта картина. К примеру, окно – учрежденческое, напоминает окно моей школы, снесенной без следа и следствия в 2003 году. Кот… из каких-нибудь библиотекарских… любимец Васька… Библиотека семидесятых прошлого века. Плохо отапливаемое помещение, возможно, полуподвальное, с отсыревшими стенами и общим ощущением сырости и плесени. Стеллажи с потрепанными книгами, меж которыми, словно тени, скользят «советские интеллигенты», два-три, как правило. Грязно-желтый, местами отрывающийся, линолеум, или крашеная доска, скрипучая. Что-то того гляди рухнет, то ли в тебе, то ли на тебя, то ли под тобой… А вот и сама библиотекарша, с вечно заложенным от гайморита носом, кутающаяся в плохонькую шаль. Не скажешь, что молодая, но и не старая, а все же «старая дева», как принято, модно и обычно говорить сейчас при подобных встречах, отчего и кактус, символ одиночества, при ней. Скажем так, одинокая советская женщина, а, в общем, как все, эдакая серенькая мышка – такой ее воспитали – появляется, берет у вас список книг и исчезает в глубинах книжной вселенной, или греет чай в медном чайнике на электроплитке и по ходу дела оформляет ваших, с трудом наскребанных по сусекам, мопассанов, дюма, мериме, бальзаков, фолкнеров, сэлинджеров, коллинзов… с грехом пополам проникших к нам из-за (из-под?) «железного занавеса», исходивших изрядный путь по рукам, а посему – изрядно потрепанных…

До чего очаровательный все же Коша! Так загипнотизировал, что еле очнулась под надзирающим оком смотрительницы, и – в обратный путь. По пути зачерпнула пригоршню гоголевских «Вечеров…», вместе с «Петербургскими повестями», взглянув в бездонное черное небо, на фоне которого отчетливо и непреклонно блестел гоголевский нос, указывая мне дорогу к Тверскому бульвару, в конце которого зазывно приглашала в свои недра станция «Пушкинская».

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.