сегодня: 19/05/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 23/10/2009

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

О цивилизационной прагматике христианства

Константин Фрумкин (23/10/09)

Учил ли Иисус Христос милосердию? Является ли благотворительность прямым последствием духа Евангелий? Вопрос этот, несмотря на кажущуюся очевидность, отнюдь не является банальным. Во всяком случае, тема милосердия точно не играет в Евангелиях доминирующей роли, а темы сострадания в них практически нет.

Те слова Христа, которые традиционно считаются связанными с темой милосердия – о прощении брата, «мне отмщение и аз воздам», «не судите и не судимы будете», о «кто без греха, тот пусть бросит в нее камень», «ударившему по щеке подставьте другую» – представляют собою скорее полемические реплики против популярной среди евреев этики возмездия и карательного права. Христос запрещал все формы возмездия и отмщения – но из этого еще не вытекает позитивный призыв к состраданию и помощи несчастным.

Христос считал богатство предпочтительнее бедности, грозил богатым адом – но из этого не вытекало требование помощи бедных со стороны богатых. С точки зрения уготованной им Богом судьбы бедные и не нуждались в помощи. Призыв к богатому юноше «раздать свое имение» говорил о способе, каким богатый может превратиться в бедного – но вовсе не о необходимости благотворительности.

С другой стороны, были ещё слова о любви к ближнему – как второй после любви к Богу заповеди. Поэтому при желании многие слова Иисуса можно взять в качестве обоснования призыва к делам милосердия, но для этого именно что нужно желание, нужна готовность сместить акценты, нужна целеустремленная установка – явно превосходящая своею устремлённостью к одной точке дух Евангелий.

Важно, что такая установка была. С каждым веком существования христианства она становилась все мощнее, и в итоге она приобрела огромное социальное значение – так, что уже многие века нищие стоят на паперти церквей, раздача милостыни нищим твердо ассоциируется с духом религии, множество благотворительных организаций существуют под флагом христианства, множество дел милосердие совершается в той или иной степени под эгидой церкви и христианства, монахини стали самым типичным лицом в больницах и приютах – откуда и возникло понятие «сестра милосердия», подвижники вроде Альберта Швейцера или матери Терезы стали обыденным явлением, учреждения социальной защиты называют «Богодельнями» и «богоугодными заведениями», больницы называют именами святых, а крест закрепился в качестве символа медицинской помощи,.

Далеко не во всех областях человеческой деятельности религия оказалась столь эффективной. Огромное количество реалий человеческой жизни не соответствуют требованиям христианской религии – что, скажем, с огромной тщательностью разбиралось в моральных сочинениях Льва Толстого. При этом, заповедям Ветхого, и тем более Нового завета не соответствуют не просто человеческие дела, но и прямо находящиеся в употреблении и санкционируемые обществом моральные нормы. Когда речь идет о войне, о поддержании мужской чести, о необходимости отомстить обидчику или покарать преступника, о всевозможных житейских заботах – хотя бы и о стране, о патриотизме – люди часто совершают поступки и высказывают ценностные суждения, прямо противоречащие недвусмысленным требованиям Евангелий – но «скандала»это не вызывает, общество своим коллективным авторитетом санкционирует нужное поведение – патриотичное, воинственное, мстительное, экономически рациональное, ксенофобское – не обращая внимание на евангельскую проповедь.

Но вот в том, что касается милосердия или благотворительности христианская проповедь демонстрирует совершенно удивительную действенность – так что возникает впечатление, что христианство является едва ли не единственным источником милосердия в европейской цивилизации – за что ему и «досталось» от Ницше.

Таким образом получается, что существуют группы этических норм, более и менее чувствительных к обоснованию религиозными заповедями. Существуют формы человеческой деятельности более чувствительные к санкционированию со стороны религии – и есть такие, которые в подобном санкционировании не нуждаются, и не могут нуждаться. Милосердие и благотворительность санкционированы христианством потому, что они хорошо подходили именно для религиозной санкции, у христианства хорошо получалось их санкционировать – в отличие от добровольной бедности или, тем более, отказа от убийства.

Со времен Маркса вполне банальной стала мысль, что практические действия, даже если и выглядят как вывод из предшествовавшей им теории, на самом деле как правило такими выводом не являются. Теория в огромном числе случаев играет роль идеологии, мнимо санкционирующей действия, чья необходимость на самом деле обоснована прагматически – то есть действия и без идеологии считались бы необходимыми, полезными или совершались просто по традиции. Идеологию подбирают, поскольку она представляется удобной и убедительной для обоснования подобных действий – но не идеология является их реальным источником.

Правда, по традиции, связываемой с именем Маркса, но, наверное, возникшей раньше Маркса, и скажем, независимо от Маркса развиваемой Львом Толстым, тему таких мнимо-санкционирующих практику идеологий в основном связывали с проблематикой обоснования власти – например, в варианте Маркса, в форме классового господства. Множество слов сказано о том, что некоторое религиозное учение, мировоззрение или даже научная теория призваны к жизни только для обоснования и выражения интересов правящего или стремящегося к власти класса, защиты господствующего строя, упрочения существующей системы власти. В этом духе высказывались левые мыслители – от Маркса до Толстого, от Толстого до Лукача, от Лукача до Сартра, и далее – до Дебора, Маркузе и Альтюссера.

На фоне этих блестящих умов, разоблачающих власть, капитализм и буржуазию просто забываешь, что прагматика власти является лишь одной из разновидностей разнообразных существующих в обществе прагматик. В идеологическом санкционировании нуждаются самые разнообразные стороны и формы человеческой деятельности, вплоть до правил гигиены – которые у древних евреев, как известно, обосновывались с помощью мистического учения о ритуальной нечистоте человеческого трупа.

В качестве аллегории можно говорит о грандиозном, идущем через века процессе сопоставления двух комплексных реалий: совокупности нуждающихся в идеологическом стимулировании форм деятельности и корпусе потенциально пригодных для такого стимулирования идеологических концептов. Там, где происходит «совпадение» концепта и формы деятельности, там концепт превращается в эффективную и имеющую обширные практические последствия санкцию. Христианство плохо подходило для того, чтобы санкционировать воинственный патриотизм – особенно в войнах с единоверцами, христианство и не ночевало там, где составлялись дуэльные кодексы или накоплялись богатства – но зато оно было вполне гармонично при раздаче милостыни.

Из этого следует, что вне связи с христианством развитие сострадания, милосердия, благотворительности, социальной помощи являлось психологически, экономически и вообще системно необходимым элементом нашей цивилизации, который бы проявился вне зависимости от исторических судеб христианства.

О той зависимости, которую даже защитники религиозной этики ощущают от социальной прагматики можно судить по особому способу защиты христианства от атеизма. В огромном количество литературных, философских, и религиозных памятниках можно прочесть странную риторическую конструкцию: религия одобряется потому, что она санкционирует некие весьма похвальные и полезные этические нормы. При этом становится ясно, что для высказывающих подобные аргументы благотворность этической нормы самоочевидна, или во всяческом случае, она ясна не благодаря религии; поэтому этика – в своей более явной благотворности превращается в обоснование необходимости санкционирующей ее религии. По форме вроде бы все наоборот: религия обосновывает этику, но поскольку в необходимости этики сомнений нет, а в необходимости религии – есть, то скрытым образом этика становилась оправданием своего обоснования. Следствие тайно становилось причиной своей причины. По факту религии оставляют роль инструмента пропаганды этических норм, чья необходимость ясна и без религии.

В чём ещё были эффективны христианское проповедь и христианское вероучение? Вне всякого сомнение, важнейшую цивилизационную функциональность христианство получило как система ограничений и сдержек для человеческих желаний – не только телесных, но, прежде всего телесных. Христианство, на протяжении всей своей истории ассоциируется с принципом сколько можно строго регулирования сексуального поведения – хотя Христос об этом ничего не говорил, и даже пировал с блудницами. Но христианство породило посты, безбрачие тысяч католических священников, целомудрие тысяч монахов и монахинь, христианство насколько возможно, требовало от женщин носить платки и длинные юбки, обличало внебрачные связи, боролось с порнографией – и чуть ли не вопреки Христу – морально дискредитировало проституцию.

В итоге, христианство получило репутацию религии, враждебной к плоти – едва ли не гностической. Многие добрые и честные люди не понимали, как же можно проводить эти принципы до конца – не есть, не рожать детей, не радоваться жизни, превратить мир в лучшем случае в нечто унылое, а в худшем – нечто попросту биологически невозможное.

Эти вопросы были в своем роде законны, но задававшие их не брали на себя труд посмотреть, внутри какого социального механизма христианский аскетизм служит одной из шестерёнок.

Ясно, что безоглядное, и не знающее никакой внутренней дисциплины следование своим телесными потребностями цивилизационно не рационально – до этого додумался ещё Сенека, обличавший распущенность римских патрициев, а также Полибий, обличавший распущенность греков накануне римского завоевания.. Ясно, что человек находящийся в рабстве у своих желаний часто оказывается потерян для общественно-полезного труда, буйство плоти приводит к ожирению, изнеженности, растрате капиталов, распространению венерических болезней, увеличению числа внебрачных детей и множеству других негативных социальных последствий. Дон Жуаны неприятны для ревнивых мужей, обжора не нужен ни на корабле, ни в походе, ни на рубке леса, пьяница является настоящим бедствием и для жены, и для работодателей и для полиции. Если подавленный нуждой средневековый крестьянин просто не имел возможности дать волю своим желаниям, то неумеренный в удовлетворении потребностей представитель буржуазии или дворянства мог стать просто никчемным – прогулять состояние, спиться с круга, отказаться от военной службы или отцовского бизнеса.

Здесь вполне можно было бы выдвинуть гипотезу, которую антрополог Мэри Дуглас сформулировала в отношении представлений примитивных народов об осквернении, но которая, вероятно, может найти более широкое применение. По мнению Дуглас, различные экстраординарные формы идеологического санкционирования моральных норм – вроде мистической веры в осквернении – находят применения в случае, если норма представляется «слабой», то есть если её соблюдение является общественно желательным, но неестественным с точки зрения логики индивидуального поведения. Мэри Дуглас конкретно имела ввиду норму соблюдения супружеской верности, которая у суданских племен поддерживался верой в то, что измена «оскверняет». Точно также неестественное для индивида – но рациональное для экономики, и вообще для социального целого тенденции к аскетизму поддерживались концепцией «смертных грехов», идеалом добровольной бедности, проповедью умерщвления плоти, постами и т.д.

Разумеется, общество не могло бы существовать, если бы принцип ограничения желаний доходит до абсолюта – то есть до абсурда. Сексуальное поведение сдерживается – но не до полного прекращения деторождения. Чревоугодие считается грехом – но не до такой степени, чтобы заморить человечество голодом. Дистанцированность от житейских хлопот считается благородным – но не до полного прекращения всякой социальной активности. Умеренное потребление спиртных напитков морально-религиозному регулированию практически не подвергается. Таким образом, реальное существование цивилизации идёт путём постоянного поиска баланса между прямо противоположными принципами – теми, что сдерживают желания и теми, что санкционируют их исполнение. Однако христианство присутствует главным образом на стороне сдерживания – отсюда обвинения во «враждебности природе».

Если можно говорить об историческом движении «точки баланса», то иногда оно происходит в соответствие с принципами христианства, а иногда и в прямо противоположном направлении. Так, если говорить о милосердии – то есть некоторые (не твердые) основания предполагать его историческое «восхождение» – поскольку все чаще отменяется смертная казнь, уменьшается детская смертность, увеличиваются объемы социально помощи и помощи голодающим, а человеческая жизнь провозглашается величайшей ценностью.

Если же говорить об аскетизме, о принципе ограничения желаний, то потребительская цивилизация его отвергла: реклама заглушает церковную проповедь, и та революция в сексуальном поведении, которая была совершена с изобретением различным контрацептивов, сегодня продолжается изобретением все новых химических стимуляторов потенции, вроде виагры.

Разумеется, прагматический, цивилизационный смысл в христианском аскетизме, в проповеди воздержания всегда имелся только постольку, поскольку аскетизм противостоял противоположным по смыслу принципам, с которыми в реальной жизни находил некий баланс. Но идеологически христианство проповедует ограничения ради ограничения, и критики христианства – вроде Ницше – разумеется, рассматривают христианство «одиноко», вне того ансамбля социальных функций, в котором оно задействовано. Таким способом очень легко показать бессмысленность ограничений, провозглашаемых в качестве самодостаточной ценности.

Правда, христианская церковь часто отступает от своих чистых принципов, и старается уйти от односторонности, быть ближе к реальности, к точке баланса – в этом случае, церковь начинает благословлять войны, и освящать яхты богачей, в этом случае, она подвергается критике со стороны ригористов, вроде Льва Толстого или основателей многочисленных сект, не признающих компромиссов, и требующих буквального исполнения требований вероучения.

Резюмировать всё вышесказанное можно в нескольких тезисах.

  1. В обосновании средствами идеологии (в частности религиозной идеологии) могут нуждаться не только системы власти или классового господства, но и самые разнообразные формы социальной активности – вплоть до бытовых привычек и, в широком смысле, технологий.
  2. Идеологии, в частности религиозной идеологии, удается быть эффективным стимулом и обоснованием определенной формы социальной активности, если данная форма активности заранее обладает потенциалом быть стимулированным именно данной идеологией. Этот потенциал имеет место, если, с одной стороны, у общества имеется системная потребность в развитии данной формы активности, а, с другой стороны, содержание идеологии совпадает с направлением этого развития.
  3. Смысл идеологии, стимулирующей какую либо форму социальной активности можно понять, только увидев её действие в «ансамбле» с другими стимулами – иной, и даже прямо противоположной направленности. Трудность для фиксации подобного «ансамбля» заключается в том, что стимулы, противоположные данной идеологии, могут относиться к совсем другому дискурсу, или вообще не быть концептуализироваными и тематизироваными.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я