сегодня: 25/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 10/09/2009

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Провинция

эссе

Александр Балтин (10/09/09)

Для человека, прожившего в метрополии долгие годы, тяга к провинции есть своего рода тяга к спокойствию и тишине, с провинцией как правило ассоциирующихся. Или, может быть – к несуетности, имея в виду внешний ряд жизни, поскольку умственная суета едва ли как-то связана с местом – с городом обитания; но столица, особенно последних лет, столь густо пронизана ею, что маленький провинциальный городок, несмотря на все издержки самого понятия, представляется своеобразной формой избавления, если не средством добиться лада с самим собой. Тем более, если на протяжении пяти или семи детских лет проводил там лето, на даче у родственников, или у них же дома, играя с братом, едва ли постигая провинцию, но, в какой-то мере, пропитываясь её духом.

К тому же понятие «провинциальность» так и не научился воспринимать скептически, что вроде бы подобает столичному жителю – то есть так и не стал смотреть на провинцию сверху вниз, мня её скоплением отсталости, дурновкусия в сочетании, буде кто из её обитателей перемещается в центр, с нахрапом, с адской предприимчивостью, или – с другой стороны – малых возможностей и т. д. Что касается скуки – её всюду навалом, но объём её зависит скорее от мировосприятия и воспитания, чем от количества ресторанов на соседней улице или книг в собственном шкафу. Скорее наоборот – провинция связана с чем-то ушедшим, невозвратно-милым – с обильной зеленью, с мёртвой почти, официально, косно, насильно возрождаемой русской церковностью, с ладным, уютным бытом. То есть с чем-то тёплым.

Тёплый сок провинции, живительно питающий душу, способствует не только её здоровью, но и творчеству – или формированию того состояния, которое и даёт первый толчок. Причём не важно, что из этого выйдет, и выйдет ли что-нибудь вообще; креативная потребность – именно потребность, а не зуд – в каком-то смысле важнее результата, если только не слишком удачный результат не начинает навязываться всем и каждому. Но это, вероятно, уже род душевной болезни,

И провинция тут бессильна – равно как и не причём. Меньше или нет душевнобольных в провинции знает только соответствующая статистика, но обращаться к ней – занятие не из весёлых.

Гораздо лучше рассматривать виды – вот, например, тесное скопление домов: красные, нежно-голубые, жёлтые углы и плоскости, тусклые прорези окон, строгий взмыв церкви, указующей путь. Или россыпь деревянных домишек, облепивших огромный овраг, с криво огороженными огородами, разделёнными на дольки грядок. Просто жизнь. Не предмет для дискуссий.

Тем более, если и сам-то вышел отсюда – имея в виду детство, определявшее дальнейшую явь; тем более, что периодически, причём неизвестно с чем связать эту периодичность, возвращался сюда – на неделю, на две, в отпуск, преследуя неизвестные цели – или не преследуя никаких.

И вот ты вновь отправляешься в старый город, испытывая светлую обречённость, если таковая возможна. Впрочем, когда из всех вероятных альтернатив выбираешь заученную наизусть, нечто подобное испытывать и положено. Конечно, можно отправиться в Венецию или Копенгаген, но это требует сил, которых недостаточно, и суеты, которой всегда в избытке. К тому же, перспектива посещения различных официальных учреждений – от фотомастерской до ОВИРа – кажется угнетающей, а потому сумка, набитая немудреными презентами и путь к знакомому вокзалу наиболее логичны. Возвращение к суете – вокзальной на этот раз – в изобилии представляет все её разновидности. Портрет толпы – не в худшем её варианте; он наиболее полно ассоциируется с Востоком,

Хотя едва ли можно объяснить почему, и несколько случайно мелькнувших тюбетеек, и множество загорело-пыльных, плохо выбритых лиц и раскосыми или нагло-самоуверенными чёрными глазами, меньше всего подтверждают закономерность подобной ассоциации. Нечто тугое – как виноградная гроздь, нечто малообъяснимое и плохо расшифровываемое, плюс – сальная вонь чебуреков, и возможность купить что угодно – от презервативов до наркотиков – чем не восточный базар? И – детская память – едкая, как кислота – поезд, напоминающий дракона, пугающий дымным блеском глаз и стремительным шумом.

Европа напоминает о себе точной графикой расписания, на котором ловко перещёлкиваются планки-лопасти с зеленоватыми – во всяком случае они таковыми кажутся – названьями станций, – однако, тут же и отступает, ибо пунктуальность оборачивается иллюзией, а поезда всё нет и нет. Люди группками размещаются вдоль перрона, вычисляя предполагаемые двери с большей или меньшей степенью точности.

Запах вокзала! Ленты и линии, стремящиеся к воссоединению, и не достигающие целостности! Нежная вонь крепко прогретых солнцем маслянистых, желтоватых шпал обрывается тяжёлым перегаром, исходящим от внезапного соседа. Вялотекущая шизофрения сигаретного дыма, ароматы различной снеди, многое мешается в одно, и вот, наконец – встречаешь опаздывающий поезд – уже, увы, непохожий на дракона.

Тамбур в общем интереснее, чем вагон, по крайней мере избирательней. Чрево вагона! – таким верно, показался бы желудок, появись возможность обозреть его изнутри, и предоставляет оно мало вариантов. Паноптикум лиц! А, впрочем, мизантропия – не лучший помощник, если хочешь разобраться в окружающем мире.

Пенал тамбура напоминает о клаустрофобии – болезни, поименованной слишком красиво, дабы понять её истоки, а уверенность в том, что болезнь не свила гнездо в твоём мозгу, не отрицает надежду (потом когда-нибудь) встретить ангела на мосту – надежды, скорее литературной, нежели призрачной…

Движение, однако, началось, и ты стоишь, тесно прижавшись к прохладной стене, даже не очень-то глядя в окно, и стараясь представить три предстоящих часа крепким камешком, который надо отбросить, не слишком циклясь на предстоящих лицах курильщиков или людей, проходящих из вагона в вагон. Стояние – как частный случай движения: угловатый воздух Гераклитова парадокса. Курение, как частный случай самоуничтожения; нежное отношение к аккуратным белым столбикам сигарет, мерное, вихреватое расползание дыма.

Пейзаж за окном разнообразен, как дни, пронизанные болезнью. Леса – бесконечная их, то густеющая, то редеющая полоса – не худшее из предложений пространства; изредка возникающие массивы дач – убого дощатых, щитовых, с огородами, уступающие в экспрессии Ван-Гоговским грядам. Издали дачи напоминают игрушечные гэдээровские домики, столь вожделённые в детстве, домики, какие хотелось заселить крохотными людьми – но человечков не полагалось, что было. Пожалуй, единственным изъяном этих замечательных сборных игрушек – и теперь, дабы не воплотилась детская мечта, ни в огородах, ни возле домов не мелькает ни единой фигуры: будни.

Первый вышедший покурить: с широкоскулым, тупым и резким лицом, будто внешностью своей подтверждающий справедливость поговорки: поскреби русского – татарина найдёшь. Наверняка, Петров или Сидоров. Закатанные рукава светлой рубашки обнажают могучие, из узлов свитые предплечья. Рядом возникает краснорожий дедок с тусклым орденом, вверченным в лацкан пиджака, из кармана брюк выглядывает горлышко бутылки. Несколько жестов быстро приводят к согласию – пьют по очереди, из горлышка, щёлкая обрывками полуфраз.

Пейзаж за окном не меняется, и, будь уверен, что город, в котором родился, находится там, где ему и положено. Лес, в крайнем случае, может сойти с места. Город же – в худшем варианте судьбы – быть уничтоженным вражеской артиллерией или авиацией, заменив себя памятью о себе, что пугает гораздо меньше собственной смерти.

Начаться город может с чего угодно, в частности со сна, в котором ты, измученный банальным одиночеством, собирался построить свой, ни на что непохожий, или похожий на все города одновременно – но не смог: не из-за нехватки материала, а из-за необходимости пробуждения. Город же, куда приехал, благополучно миновав загогулину контролёра, зачеркнув его зловещую гримасу купленным билетом, начинается с вокзала – если не с детской привычки видеть таковым его начало. Вероятно, должны существовать и окраины, ибо здесь всё-таки не предел Ойкумены – но, кажется, что именно вокзал и заменяет их, а так это, или нет – недосуг проверить, поэтому выход на перрон в толпе других пассажиров отсекает чрезмерное любопытство. Она – эта толпа – густа, будто пульпа, и многодетальна, как подробный макет корабля, которым любовался в детстве. Рюкзаки и корзины, сапоги и туфли, удочки и букеты; где-то мелькнула охотничья двустволка, но тотчас спряталась за баул; портфели, саквояжи, чемоданы – чем больше деталей, тем более угнетающе действует реальность – текучая реальность пульпы, которую не превратить в бумагу.

Поскольку перрон выше уровня привокзальной площади, то можно принять его за пьедестал, и толпа тогда отливается в своеобразный живой памятник самой себе; памятник, напрочь лишённый помпезности и иллюзорный, как фата-моргана.

И вот, пока не появится спуск, сулящий площадь, ты являешься таким же атрибутом толпы, как все эти баулы и сумки. Будто вещи ведут людей, диктуя им жизнь, её стиль и суть, не говоря уж о ритме. Город чуть позже играет роль губки – в разные поры, ходы, норы засасывая влагу людей, и всё же держа их в себе не в меньшей степени, чем губка держит воду.

Сам вокзал издалека напоминает огромный торт – вернее, торт поднесённый на блюде площади, и хочется зайти в здание, чтобы разрушить нелепую ассоциацию; и вот ноги сами собою минуют площадь, а глаза праздно скользят по автомобилям, расставленным полудужьем. Троллейбус плавно проплывает мимо аптеки, супермаркета, и, никуда не спеша, ты вступаешь в исток длинного, пронизывающего почти весь город проспекта, и идёшь пока ещё рядом с несколькими бывшими пассажирами, также избравшими пеший путь.

Каждый город куда-то движется, оставаясь, разумеется на месте; при этом весьма настойчиво ощущение – что вот у него есть цель, стягивающая к себе дома, памятники, улицы, дворы, переулки, скверы. Аэропорт, центральный вокзал, знаменитый собор или картинная галерея – нечто должно служить объектом, вокруг которого наматывается клубок разочарований и обид, радостей и восторгов, путешествий и…

Этот город движется к реке. Весь он, мускулисто-уступчивый, будто напрягает свои холмы, домишки и обрывы, как атлет на подиуме, демонстрируя их её – извечной наблюдательнице, никуда не спешащей, серовато-стальной, запутанной во многих извивах, привлекающих рыбаков. И река, вероятно. Древнее, чем он сам.

А город древен. Быть может, какая-нибудь трава, возрождающаяся из года в год, хранит память о монголах, о копытах коней; фантазия также условна, как и этническое определение, данное завоевателям – и всё же хочется думать, что ту же траву топтали кони, и на неё лилась кровь, и также бурела трава осенью – осенью всех времён, уже без войны, лениво-сочной провинциальной осенью. Так или иначе, город видел немало войн, в том числе тех, старинных, когда порох был известен только в Поднебесной, а имперская мысль находилась в стадии эмбриона, и потому свист стрелы, рассекающей воздух, был чем-то, что соединяет убийцу и жертву, разве, что убийцей никто бы не назвал: воин, делающий свою работу.

И хочется представить проспект стрелою, не истлевшей в земле, не утратившей своё оперение, роль какого успешно сыграет разнообразная зелень, а себя – этаким крохотным человечком, гномом из детской сказки, исследующим её могучее древнее тело. Только тело это – привычный, нагретый солнцем и слегка размягчённый асфальт, ни разу не вскрывавшийся кропотливой лопатой археолога. Чего искать здесь? Не золото ж Трои! И так всё ясно!

И тем не менее, археолог не прав – также как и упрекнувший его в нерадивости. Неужели кубышка, набитая серебром, не стоит мускульного усилия? Монеты красноречивы, как и дефекты, оставленные временем на их кругляках. К тому же могут найтись наконечники стрел – ибо стрелу можно пускать по разному поводу, как и ломать копья. Так или иначе, одно и то же движение подчас имеет противоположные цели, и лишь не меняется форма стрелы, равно как и устройство лука, натяжение тетивы. В Европе, пожалуй, воевать было интереснее, чем здесь, несмотря на то, что арбалет тяжелее. Интереснее строить гелиполь, или ещё более хитрое сооружение, подгонять его к мощным каменным стенам, и вести тактическую борьбу – успех в которой отступает на второй план, уступив пальму первенства процессу, как в сущности и должно быть, если б не раздражающие амбиции мозга, требующие всё новых пространств. И уж что интересного в забрасывании беззащитных, деревянных стен горящими стрелами, с последующим обращением города в головешки, среди которых и поживиться-то нечем?

Однако, стрелы свистели на протяжении веков, и свист их был одинаково страшен и во время Пелопонесской войны и в восемнадцатом веке; стрелы, уже в названии каких заложена стремительность, порой обращались в символ, и только однажды в истории легенд лишились они своей поражающей силы – падая к ногам Гаутамы, превращаясь в пёстрые, безобидные цветы…

Впрочем, пора вернуться к проспекту. Здания по обе его стороны – короба, полные судьбами, тусклый блеск окошек допускает разнообразные фантазии. А вот ликёро-водочный завод – массивный, тёмно-красный, кирпичный, напоминает он древнюю крепость. Непьющая провинция? Завиток абсурда. Впрочем, в метрополии пьют ничуть не меньше, но расположение завода возле вокзала кажется символичным, хотя эту символику трудно понять.

Грешный, грешный алкоголь! – одна из форм не-существования, или – лучшее доказательство того, что реальность нереальна – как утверждал, строя изящную лесенку силлогизмов лукавый английский епископ, причисленный вождём всяческого пролетариата чуть ли не к материализму. Кстати, проспект носит его имя – не епископа, разумеется – и до сих пор не переименован. В провинции устойчивее стереотипы и сильней чинопочитание, не говоря уж об извращённой иконографии. В былые времена с каждой витрины на вас таращился пресловутый бровеносец с молодецкой полуулыбкой, а якобы его, а на самом деле ничьи – ибо для подобных формулировок не ум потребен, а его отсутствие – высказывания – девизами пялились на идущих мимо – мимо них в частности – по своим ежедневным делам. Где-то, впрочем, в городе есть улица Дарвина – более похожая на переулок, разве что куры не роются в пыли, у заборов; переулок, видом своим как нельзя лучше подтверждающий родственные связи между человеком и тем существом, из которого его и вывел лобастый англичанин, усердно гонявший в детстве крыс – почему бы в таком случае и к ним, четверолапым, не возвести генеалогию?

Крест далёкой церквушки усмехается – будто бы в ответ. Массивный воздух покоится вокруг него, воздух, копящий в себе тишину, которая в сущности одно из доказательств Бытия Божия – естественностью превосходящее седые мудрствования схоластов.

Однако, завод остался позади, и шанс встретить возле него нового Эдгара По, плачевно окончившего свои дни, невелик; не то, что он вообще невозможен в современном мире – пьяница Эдгар, не приживётся, мол, как слишком экзотическое растение – а просто время не способствует литературным апокрифам – респектабельные издательства стоят на страже своей респектабельности, зачем им скандал? – да и скандалы вообще измельчали. А так у провинции вполне достанет резервов, чтобы взять да и извлечь на свет нечто особенно яркое – да и погасить тут же, залить алкоголем, задушить пустотой, забором, от которого одного убежишь; общей вялостью, каковая и есть провинциальная прелесть.

Треть домов, тянущихся вдоль проспекта, выкрашена в жёлтый цвет. Но здешний его оттенок омерзителен, также как и здешнее лимонное мороженое. Это не густой песочно-парчовый цвет, пронизанный солнцем, это и не нежный солнечный, сдобренный ласковой дымкой отлив, не кокетливая нежность огуречных цветов, и не грубая выпуклость спелого лимона – это помесь жёлтого…с чем-то ещё, но жёлтый превалирует, не побеждая, отчего начинает подташнивать, будто объелся луком, и ты сплёвываешь густую, обильно набегающую слюну.

Город вообще воспринимается как: слишком много. Даже маленький. Даже последняя провинциальная дыра – это стремление от частного к общему, с последующим возвращением на круги своя, к замыканию в частном, в капсуле быта.

Пространство, привычное мозгу, всегда конечномерно; и то, что данный город считается колыбелью космонавтики не оправдывает – и не осуждает – его размеров. И даже помянутый космос, если и способен что разбудить, так только фантастический проект его же застройки. Но…на чём будут базироваться вихри космических улиц? Да и какие же это улицы, если они вихрятся? Как жить на них? Души, наверное, знают, ибо где же им быть, окинувши тела, старые изношенные скафандры, как не в космосе, не в бесконечности,

потому что какое ж другое пространство выдержит такое обилие?

Строительство – следствие необходимости. Урбанизация – тоже. Следствие чего-то, чья причина кажется примитивной, а на самом деле сложна – ибо какой вообще возможен примитив в соприкосновении с чем бы то ни было на свете?

Но следующей ступенью урбанизации логично видеть завоёванный-застроенный космос. Полчища современного Тимура ворвутся в нежную крепость ушедших душ, потерпят крах, ибо стрелы не имеют цели, да и стрел подходящих ещё не придумали. Так что, остаётся Фриц Ланг со своим Метрополисом, да научная фантастика, растерявшая признаки научности. Довольствуйся тем, что есть. В частности длинным проспектом.

Он, кстати, как и любой проспект, напоминает ствол с могучими сучьями улиц и мелкими ответвлениями переулков. Листья, понятно, служат дома – они похожи друг на друга, но также не найти двух одинаковых. Единственное безусловное родство – это доля тепла, копимого внутри, ради которого и стоило объединяться.

В провинции дома невысоки, будто кем положен предел в три, четыре этажа, и даже цивилизация не способна поправить дела, ибо блочные чудовища в десять-двенадцать этажей, безвкусные аляповатые, способны изуродовать любую панораму. И кажется фантастичным, что семья, некогда обитавшая в добротном, дородном срубе с тёмным садом – в доме, где жило не одно поколение, с которым связано столько воспоминаний, столько подростковых игр в саду, на древних деревьях – радуется, причём весьма искренне, перемещению в трёх- или четырёхкомнатную утлую коробку – с видом на всю ту же реку, к которой тянется город.

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я