сегодня: 22/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 15/07/2009

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Всё хорошо, что хорошо кончается: кое-что об оптимизме Пушкина, Толстого, Маяковского, Пастернака и Набокова

Алексей Скляренко (15/07/09)

                                                        В надежде славы и добра    
                                                        Гляжу вперёд я без боязни...

                                                        Лук звенит, стрела трепещет,
                                                        И, клубясь, издох Пифон. 

Если не считать предпосланного ей генеалогического древа семьи Винов и редакторского замечания о том, что все герои книги, включая повествователя, мертвы, набоковская «Ада» начинается так: «“Все счастливые семьи более или менее отличаются друг от дружки; все несчастливые более или менее похожи”, говорит великий русский писатель в зачине знаменитого романа («Анна Аркадьевич Каренина», преображено на английский Р. Дж. Стоунлоуэром, Гора Фавор лимитед, 1880 г.)». Комментируя это предложение в Примечаниях к «Аде», Вивиан Даркблум говорит: «здесь высмеиваются неправильные переводы русской классики. Первое предложение романа Толстого вывернуто наизнанку, а отчеству Анны Аркадьевны дано абсурдное мужское окончание, тогда как неправильное женское добавлено к её фамилии». Мне кажется, в «Аде» подвергаются осмеянию не только ляпы горе-переводчиков, грубо извращающих смысл переводимых ими произведений и, тем самым, подменяющих их своими подделками под оригинал, но и неудачные попытки некоторых недобросовестных авторов фальсифицировать историю.

Все помнят второе предложение романа Толстого: «Всё смешалось в доме Облонских». Хозяин дома, Степан Аркадьевич, или просто «Стива», Облонский – родной брат героини, Анны Аркадьевны Карениной. По свидетельству сына писателя, одним из прототипов Стивы Облонского (несчастную жену которого зовут так же, как бабку Вана и Ады по матери: Дарья, или Долли) послужил князь Оболенский _ 1. Откинув от его фамилии три первых буквы, получим фамилию Ленский, которую носит персонаж пушкинского «Евгения Онегина». А если разбить фамилию Каренина, фамилию Ленский и слово or (которое по-французски значит «золото», а по-английски «или»; английское or присутствует в названии семейной хроники Набокова Ada or Ardor, а французское – в географическом названии Bras d’Or, упоминающемся уже во втором абзаце) на отдельные буквы и потом, как в «Скрэбле», собрать их по-новому, то получим целую россыпь имён, принадлежащих как реальным историческим лицам, так и вымышленным персонажам и мифическому существу, а также несколько интересных прилагательных, местоимение «он», союз «и» и слово «венец»:

КАРЕНИНА + ЛЕНСКИЙ + OR = ЛАРИНА + КЕРЕНСКИЙ + ОН = КЕРН + ОЛЕНИНА + VEEN + ЦАРСКИЙ – ВЕНЕЦ = ЛЕНИН + ФОН КОРЕН + АРАПСКИЙ + И – ПИФОН

Обратимся ко второй части этого уравнения, в котором роль цифр играют буквы русского и латинского алфавитов. Фамилию Ларина носят три персонажа «Евгения Онегина»: Татьяна Ларина, её младшая сестра Ольга и их мать, старушка Ларина, вдова бригадира Дмитрия Ларина. В отличие от Лариных, Карениной и Ленского, обязанных своим существованием гению художника, Керенский – реальное историческое лицо. Русский политический и государственный деятель, член партии эсеров, А. Ф. Керенский (1881-1970) после победы Февральской революции 1917 г. и свержения самодержавия был сперва министром, а затем премьер-министром Временного правительства, которое возглавлял вплоть до октябрьского переворота и захвата власти большевиками, в 1918 г. эмигрировал во Францию, где с ним познакомился автор «Ады» (отец которого, В.Д. Набоков, одно время также входил в состав Временного правительства), а в 1940 г. – в США. В то же время, Керенский, упомянутый Набоковым в автобиографии «Другие берега» (1954) и мельком появляющийся в его романе «Пнин» (1957), стал персонажем целого ряда литературных произведений – в том числе, поэмы Маяковского «Хорошо!» (написанной в 1927 г., к десятилетнему юбилею Октябрьской революции) _ 2. На свою беду, Александр Фёдорович Керенский (про которого ходили вздорные, ни на чём не основанные слухи, будто накануне переворота он бежал из Зимнего дворца переодевшись в женское платье) был «тёзкой» последней русской императрицы, жены Николая II, Александры Фёдоровны, и «покойный тёзка» _ 3 Набокова, Владимир Владимирович Маяковский (1893-1930), так обыгрывает этот факт в своей поэме:

“Быть
    Керенскому 
              биту и ободрану!
Уж мы 
     подымем
            с царёвой кровати
эту 
   самую 
        Александру Фёдоровну”. _ 4 

Несколькими строками выше, рабочий, который произносит эти слова, упоминает «Самогó» – только что прибывшего в Смольный и назначившего восстание на следующий день В. И. Ленина. Будущий глава правительства большевиков прибыл в Смольный (в недавнем прошлом, институт благородных девиц) хоть и не в женском платье, но в гриме:

“А в Смольном,
             в думах 
                    о битве и войске,
Ильич 
     гримированный 
                  мечет шажки” _ 5

«Ильич», как любовно, по-батюшке, называли вождя мирового пролетариата его соратники (а, вслед за ними, и угоднические советские писатели, включая Маяковского) является отчеством героя другого знаменитого произведения Толстого – рассказа «Смерть Ивана Ильича» (1886). Фамилия Ивана Ильича, Головин, происходит от той же части тела, что и фамилия Каренин, которую Толстой, по его собственному признанию, образовал от встречающегося у Гомера слова каренон _ 6, означающего «голова». В русском написании, имя и фамилия героя и рассказчика «Ады», Ван Вин, выглядят как усечённые имя и фамилия толстовского героя. Словно древней русской фамилье Головин отсекли – или, выражаясь менее литературно, «оттяпали» – голову, от которой она происходит, и всё, что от неё осталось – маленький хвостик Вин.

В «Истории одного города» (1870) М. Е. Салтыков-Щедрин упоминает головотяпов – северный народ, который древние греки называли гиперборейцами. Продолжателями салтыковских традиций в русской литературе были замечательные советские писатели-сатирики И. Ильф и Е. Петров. В их романе «Золотой телёнок» (1931) головотяпство упоминается, по крайней мере, трижды. Отсутствие на карте Берингова пролива, сведшее с ума бедного географа, было вызвано головотяпством издательства «Книга и полюс» _ 7. Готовясь открыть контору, необходимую, чтобы смешаться с бодрой массой служащих, Остап Бендер говорит: «В душе я бюрократ и головотяп» _ 8. Наконец, в предисловии к роману, авторы предупреждают, что они попросят прокурора республики привлечь гражданина, который заявит, что сатира не должна быть смешной, «к уголовной ответственности по статье, карающей за головотяпство со взломом».

Корень тяп-, присутствующий в «головотяпе», фонетически близок к корню ляп-, с которым он может соединяться в словечко «тяп-ляп», означающее «делать что-либо кое-как, наспех» (вспоминается также персонаж гоголевского «Ревизора», судья Ляпкин-Тяпкин). В «Двенадцати стульях» (1928), первом романе ильфопетровской дилогии об Остапе Бендере, есть незабываемый персонаж, поэт-графоман Никифор Ляпис-Трубецкой, автор «Гаврилиады» (не путать с пушкинской «Гавриилиадой»), а также бессмертной фразы «волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом», которого редактор Персицкий называет Ляпсус _ 9. Если lapsus по-латыни – «промах», «ошибка», то lapis значит «камень». Но ведь и фамилию Stonelower, автора «преображения» Анны Аркадьевны Карениной в «Анну Аркадьевича», можно перевести с английского как «опускатель камней». Прозрачно намекая на двух реальных лиц, критика Джорджа Стайнера и поэта-переводчика Роберта Лоуэлла, теоретика и практика художественного «преображения», она в то же время отсылает, как мне кажется, к Ляпису и его стремительно падающему домкрату.

Возвратившись как-то домой заполночь с диспута Маяковского, Ляпис обнаружил, что кто-то изрезал недавно купленный им на аукционе стул. Мне кажется, существует тонкая, едва уловимая связь между стульями, за которыми в романе Ильфа и Петрова охотятся Бендер и Воробьянинов, и некоторыми предметами мебели в «Аде» – диваном Ваниады в библиотеке Ардис Холла и иваниличом («нечто вроде обтянутой кожей вздыхающей старой подушечки») в комнате Марины, на который присаживается Ван, приглашённый Мариной для разговора по душам (1.37). В примечаниях к «Аде» Вивиан Даркблум поясняет, что «иванилич» отсылает к испорченному пуфику, испускающему глубокий вздох под другом вдовы в рассказе Толстого. Но он также заставляет вспомнить другую вдову – мадам Грицацуеву («знойную женщину, мечту поэта»), у которой Бендер похитил стул и золотое ситечко, впоследствии вымененное им у людоедки Эллочки на третий из дюжины гамбсовских стульев, в одном из которых были спрятаны сокровища мадам Петуховой, покойной тёщи Воробьянинова.

Вообще, в «Аде» куда больше скрытых аллюзий на романы Ильфа и Петрова, чем кажется на первый взгляд. Нелепое представление с участием Марины, зрителем которого оказывается Демон Вин, будущий отец Вана и Ады (1.3), вызывает в памяти посещение Бендером и Воробьяниновым «Театра Колумба». Но, если «колумбовцы» представили публике авангардную версию гоголевской «Женитьбы», то в основу фарсового действа, главную роль в котором исполняет Марина Дурманова, положен прославленный русский роман, в котором легко угадывается пушкинский «Евгений Онегин». Интересно, что это же произведение (и почти та же сцена из Третьей Главы, с участием Татьяны и её старой няни) травестируется и в «Хорошо!» Маяковского. В роли Татьяны Лариной выступает «мадам Кускова» (как автор называет русскую политическую и общественную деятельницу Екатерину Дмитриевну Кускову, 1869-1958), а в роли няни – «Пе Эн Милюков» (как автор называет историка и публициста, политического деятеля, лидера партии кадетов, Павла Николаевича Милюкова, 1859-1943). Предметом страсти Кусковой, её «Онегиным», оказывается не кто иной как всё тот же А. Ф. Керенский:

“А как поёт он 
             про свободу...
Я с ним хочу, – 
              не с ним,
                       так в воду”.
Старушка 
        тычется в подушку,
и только слышно: 
                “Саша! –  
                        Душка!” _ 10

Местоимение «он», встречающееся в этих строках и, наряду с фамилиями Ларина и Керенский, во второй части нашего словесного уравнения, встречается также в письме Татьяны к Онегину:

Ты чуть вошёл, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!

Именно сцена написания письма в Третьей главе пушкинского романа травестирована в «Аде»: «Вняв бесконечно мудрому совету поселянки, она [Марина] взяла гусиное перо, дабы, примостившись на краешке постели, нацарапать на ночном столике с витыми ножками любовное письмо, которое она затем перечитывала в продолжение пяти минут монотонным, но громким голосом, ни к кому в отдельности не обращаясь, ибо няня задремала, сидя на чём-то вроде рундука, а зрители были главным образом поглощены блеском бутафорского лунного света на обнажённых руках и вздымающихся персях томящейся от любви барышни» (1.2). Любопытно, что, если предмет страсти героини зовут барон д’О (eau по-французски «вода»), то саму героиню, которую играет Марина, зовут Лара (поскольку название пушкинского романа было преображено в «Евгений и Лара»). Это же имя носит персонаж романа Пастернака «Доктор Живаго» (1957), Лариса Антипова, возлюбленная героя. С другой стороны, в одном из стихотворений Юрия Живаго, «Август», упоминается церковный праздник Преображения, посвящённый чуду, совершённому Христом на горе Фавор:

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновено свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная как знаменье,
К себе приковывает взоры. _ 11

Таким образом, уже в первых двух главах «Ады» устанавливается связь не только с «Анной Карениной» и «Евгением Онегиным», двумя наивысшими достижениями русской дворянско-усадебной литературы, но и с целым рядом произведений, созданных в XX веке, в совсем другой, Советской, России. Советской литературе полагалось быть бодрой, поэтому все произведения, написанные в эту пору, обязаны были оканчиваться победой добра над злом. Даже «Доктор Живаго», роман, полный горя и смертей (известный на Антитерре, планете-близнеце Земли, на которой происходит действие «Ады», как «Доктор Мертваго», роман, написанный неким пастором; интересно, что последняя описанная в романе смерть, самосуд над разбойником, которого раздавили поездом, перекликается с гибелью под колёсами поезда Анны Карениной), заканчивается на оптимистической ноте. После Живаго остаётся не только тетрадь стихотворений, но и его дочь от Лары, Татьяна (по-видимому, именно с ней спутали пушкинскую героиню авторы «Евгения и Лары»); а в заключительной сцене романа Гордону и Дудорову, друзьям покойного доктора, кажется, что «свобода души пришла, что именно в этот вечер будущее расположилось ощутимо внизу на улицах, что сами они вступили в это будущее и отныне в нём находятся» _ 12.

Разумеется, сам Пастернак понимал, что это светлое будущее отнюдь не наступило и что до него ещё далеко. Однако, он верил в его приход и в стихотворении «Нобелевская премия» (третью строфу которого Набоков пародирует в написанном в том же, 1959-м, году стихотворении «Какое сделал я дурное дело...»), писал:

Но и так, почти у гроба
Верю я, придёт пора – 
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

(Окончание следует)

____________________________________________________

Примечания

1. С. Л. Толстой, «Об отражении жизни в “Анне Карениной”» (1939).

2. Бодрое название поэмы Маяковского Набоков обыгрывает в первой строке стихотворения «нашего лучшего поэта», которое вызывает и смех и слёзы у затравленного героя рассказа «Истребление тиранов» (1938): «Хорошо-с, а помните, граждане...».

3. См. стихотворение Набокова «О правителях» (1945).

4. «Хорошо», 5.

5. Там же, 6.

6. «Об отражении жизни в “Анне Карениной”».

7. «Золотой телёнок», глава XVI: «Ярбух фюр психоналитик».

8. Там же, глава XV: «Рога и копыта».

9. «Двенадцать стульев», глава XXIX: «Автор “Гаврилиады”».

10. «Хорошо», 4.

11. Часть Семнадцатая: Стихотворения Юрия Живаго.

12. Часть Шестнадцатая: Эпилог, 5.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я