сегодня: 18/06/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 13/07/2009

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Наказ Каламбургеру

Юрий Серб (13/07/09)

Начало

* * *

Мы видим, воинственный ты наш, что дерзания твои мало весомы в совокупной тяготе сынов наших. Посему продлеваем твои дни для иного поприща, в коем дарования твои заблистают: яко созидателя новостей и мнений, дабы людь не могла опередить нас, приходя постепенно к собственным выводам.

Наш легион смехотворцев и писателей добился многого, чего было достаточно десять лет назад, но что сейчас уже не достигает нужного: у «элиты» несть ничего святаго за душой, низы не помнят ни родства, ни пророков, ни праведников, министры и журналисты не знают русского языка, писатели (некий Эм-Берг) пишет «кой» вместо «который» и «кою» вместо «которую», «русские журналистки» не умеют склонять «дитя», пишут «сыпет» и «сыпят», деятельность министра (культуры!) Слызького, по его собственным словам, вызывает удовлетворение «в обоих странах», все министры называют «резервами» недостатки и путают спасание со спасением.

Во имя продолжения и разглубления реформ (школьной, культуроносной и демографической), пропагандируй лицо, именуемое министром культуры, а также лицо министра образования, пресекая вопросы недоуменных низов.

Пользуясь неискушенностью твоих эстремагвайцев, этрусков или русских (ненужное зачеркнуть), поддерживай любую партию, которая все ставит с ног на голову – например, кто именует «элиту» правыми, а левых – патриотами. Откуда им знать, сегодняшним, что патриоты и правые – суть наивернейшие синонимы, а революционеры и демократы, как те же большевики, равно левые.

Sapienti sat, потому не продолжаю, сын наш.

Да ширится и разглубляется непрестанная федерация твоей страны до окончательной федеризации!

+ + +

«Побывавший в людской Господина моего – может ли похвалиться, что был принят в горницах Его? Тогда как людская легко отправляет своих в преисподнюю, блажен, кто взойдя в людскую из преисподней дома сего, уповает на милости Господина своего и отрясает прах преисподней с ног своих.»

Эти слова и голос, их произносивший, удивили Каламбургера и привели его в странное состояние, подобно воздушному шару, надмеваемому теплым воздухом. «Вероятно, это и называют приподнятым настроением», – решил Каламбургер.

Зная, как быстро истаивают сны из памяти, он поспешно нажал клавишу диктофона и повторил все услышанное. Впервые сновидение внушало ему не тревогу, а совсем другое, светлое чувство.

Включив воспроизведение записи, он прослушал все до конца и растерянно уставился в окно: во сне он слышал именно этот голос – свой собственный.

Что все это значит? Если это знак – то от кого? От тех – или этих?.. А не напоминает ли это… Конечно! Ведь я же, окаянный Каламбургер, – тот же блудный сын! А ведь радость Отца при возвращении блудного сына была столь велика, что вызвала неправедную ревность у сына праведного…

Да и нижняя поперечина православного креста не о том ли говорит? Путь правый, праведный – в горние выси, а левый – в преисподнюю. Но – путь, а не какая-то точка обреченного прозябания.

Но был еще случай падения Каламбургера на избранном пути.

Иерархи выразили недоумение, что у воина прогресса нет мобильного телефона: как же он будет завоевывать престиж в растлеваемой стране? Каламбургер понял, что его ставят на «точку» – или на пеленг.

Занимаясь новой игрушкой, он перебрал в уме всех знакомых, чтобы обнаружить тех, ради кого стоило обзавестись мобильной связью – и таковых не обнаружил (служебные контакты не в счет). Правда, было одно исключение – Ника. И он решил выяснить загадку полученного от нее телефонного номера.

Он не поверил собственным ушам, когда ее голос произнес «але?».

– Але-о! – повторила она.

– Ника, ты?..

– …

– Это Генрих, я тебе уже звонил, но сказали, что «такая не проживает»…

– Правильно сказали.

– …

– А кого нужно-то?.. – как будто давясь смехом, спросила она.

– Нику, пожалуйста!

– Генрих, никакая Ника здесь не живет, это ведь – ты решил, что я Ника. Ты хоть удосужился узнать мое имя?

– Что ты хочешь сказать?.. Я спросил, как тебя зовут, когда мы дожидались лифта.

– Да, ты спросил меня «как», я ответила: никак. А что у вас проблемы со слухом, молодой человек, так я не виновата.

– Боже мой… И как тебя зовут?

– Ника.

– Почему?..

– В память о нашей встрече, я для тебя останусь Никой.

– Память – это хорошо, но мы увидимся? Я хочу сказать…

– Не надо, Генрих. Я, может, и хотела бы – но это невозможно. Слушай меня внимательно, и не перебивай, хорошо? Я здесь и правда не живу, а только бываю… бывала у родного отца, который умер неделю назад. Прошу, не перебивай… Сегодня же я улетаю в Германию, я неожиданно вышла замуж, он бизнесмен, вдовец, у него есть сын, офицер бундесвера, я уже две недели как пытаюсь говорить по-немецки – и пусть еще не вполне, но счастлива… Я не виновата, но все равно прости меня. Ну… что ты молчишь?

– Встаю… из нокдауна.

– Поздравлять меня не будешь?

– А мое поздравление тебе нужно?

– Да. Я не забуду наш вечер, и всего, что ты мне говорил. А ты, пожалуйста, забудь дрянную студентку дрянной академии культуры. Помни чуточку, иногда, хорошо?

– Жди, я сейчас приеду.

– Ты с ума сошел? Я здесь не одна, и здесь не только мой муж… ну да, мой муж.

– Как тебя зовут?!.

– Ирой меня зовут, теперь Ирена Гайслер.

– Ира, ты будешь венчаться в кирхе?!

– Да, здесь мы расписались, а венчаемся в Дюссельдорфе.

– Ты, очевидно, атеистка…

– Да, уж грешна.

– Все грешны… А Дюссельдорф – красивый город. С этим поздравляю. Теперь послушай меня, солнышко, не перебивая. У тебя вертелась на языке фраза: «Там любой город красивее наших». Через год, а то и раньше, ты затоскуешь по нашим городам. Города – это люди. И страны – это люди, народы. У тебя будут дни и ночи, когда ты будешь волчицей выть по родине – но ты выдержишь, будешь прилетать сюда, в Германии будешь думать о родине, а здесь гордиться Германией. Через пятнадцать лет ты вернешься сюда окончательно. Меня давно не будет на этом свете. Мир станет неузнаваемым, катастрофы будут в порядке вещей – вокруг человека и в самом человеке. Ты станешь петь в церковном хоре и будешь подвергаться преследованиям – но опять-таки выдержишь. У тебя не будет детей и связанного с этим горя, но жизнь будет нелегка. Тем не менее ты будешь счастлива, но я не скажу тебе – как. Этого сейчас не понять, слишком рано. Я всем сердцем тебе желаю и простого счастья на земле, и непростого, нездешнего. Принимай все в своей жизни, как знак или дар свыше. Ты и сама поймешь.

– Откуда… откуда ты знаешь? И о себе тоже знаешь?

– Только о себе не знаю. Главное, Ирочка, не бойся – конец твоей жизни не омрачен ничем ужасным. Я сегодня помолюсь о тебе.

– А я о тебе.

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

* * *

Но вот в безпросветной зиме постепенно накопились перемены – и вдруг Каламбургер увидел бутоны в скверах, зелень деревьев и яркую синь над головой, где тихо таяла тончайшая белая весть.

Он стоял в непривычном для себя месте, на безымянной площади ***, неизвестно зачем поджидая троллейбус.

Чуть поодаль, в стороне от народа, даже пытаясь отгородиться ото всех фонарным столбом, стояла тоненькая девушка в белой ажурной кофточке. Что-то в ее осанке было особенное; он сказал бы: целомудрие, если бы не память о прошлых опрометчивых оценках. На ней были джинсы, черезчур для нее просторные, но Каламбургер уже отметил подобную тенденцию у части молодежи.

От этого она кажется еще тоньше и беззащитней.

Девушка заметила его взгляд, на который отвечает, увы, не самым дружелюбным образом: ее рельефный, выразительный рот твердеет в язвительной усмешке… Вообще она часто покусывает губы, словно из опасений рассмеяться.

Девушка соблюдает выбранную для себя дистанцию (что только делает ей честь, считает Каламбургер). Насчет окружающих у нее наверняка есть четкое мнение, и не слишком лестное. Ее лицо – несомненно красивое – кажется несколько жестким из-за теней скепсиса в уголках рта. Судя по чертам удлиненного лица, легко предположить присутствие тюркской крови. Вьющиеся длинные волосы достают ниже лопаток… Есть характер…

Подходит троллейбус – и Каламбургер намеренно поднимается в вагон среди первых… Не надо ребенка смущать. В конце концов, она, возможно, едва со школьной скамьи.

Встав на задней площадке и взявшись за поручень, он оглянулся: девчонка стояла сзади, у него за плечом. На следующей остановке толпа подтолкнула ее вперед, и та, чтобы удержаться, левой рукой схватилась за тот же вертикальный поручень, пониже пальцев Каламбургера. Свободная правая порой касалась его руки. Ее кожа была теплой и приятно сухой. При разгоне и торможении вагона он чувствовал плечом ее полудетскую грудь – сначала твердую чашечку лифчика, потом, все больше и чаще, ее наполнение… Он скашивал глаза – и видел ее согнутую в локте левую руку, цепко державшую поручень. Откуда может быть сила в таком цыпленке? Ее локтевой сустав выглядел слишком крупным для тонких косточек руки. Нежное удивление поднималось в нем… На ее лице оставалась все та же ироническая маска – губы плотно сжаты, а темные глаза, в ответ на тычки соседей и рывки вагона, сверкали мрачными вспышками.

Но уже подъехали к метро… Большинство стоявших на площадке, и девчонка в том числе, дружно развернулись к дверям. Среди шарканья ног и раздавшихся вопросов – «У метро выходите?..»:

– Выхожу! – виолончелью прозвучал ее ответ. И Каламбургер увидел…

Сердце его упало.

Девчонка дернулась, покачнулась, судорожно делая крохотные шажки на негнущихся ногах… Из-за спин оставшихся пассажиров Каламбургер смотрел, как осторожно она спустилась по ступенькам, стала на асфальт и, не сразу раскачавшись, поковыляла…

Он понял цену ее саркастической усмешки.

Но в тот же миг неожиданной истины он увидел высокую нежную шею, неповторимую линию виска, очертание щеки… Чтобы не забыть уже никогда.

Через минуту он яростно корил себя за то, что остался в вагоне – ехать дальше по мелкому, пустяковому делу.

К вечеру того дня, горюя и радуясь, он уже не сомневался, что любит.

* * *

Претьмовенному синкарпию, а в их коллегиальном лице:

Самому Князю

Во исполнение совершенной воли Властелина

Мы можем поздравлять друг друга: погибла людь! Исключения только подтверждают правило, оно же – в руках у Властелина Сущих.

В стадном тепле и в солидарном грехе укрываясь от лика Божия, страшась предстояния Богу своему, они тем уже противятся Ему. Почти уже исполнена задача от Господина моего, и уповаю на благосклонное приятие скромных успехов моих…

Мы уничтожили деревню, опустошили землю, упразднили патриотизм и почитание старших, учредили презумпцию виновности, узаконили грабеж и разбой.

Но воистину сама же людь есть сообщница наша, летя навстречу своей гибели и подхватывая наши лозунги, слоганы и catchwords.

Она не отдаст ни одного из подарков наших: ни вина, ни табака, ни кокаина, ни героина; ни власти над подобными себе, ни простейшего греха; ни прав большинства, ни прав меньшинства; ни acid culture, ни «голубой культуры»…

Он оторвался от постылого отчета и посмотрел в черный квадрат окна. В самом деле, не закон ли это Свыше: патриархи ведь жили по девятисот лет, даже после изгнания праотцев от лица Божия; но, все дальше уходя от Бога, уклоняясь от труда и гонясь за наслаждением, мельчал и сокращался человек – сократившись ныне в тринадцать раз. Человек без Бога – сирота. И никто столь не жалок, как некто Каламбургер без Бога. (Впрочем, это псевдоним от кураторов прогресса.) Идет дробление Истины ради поисков утилитарного смысла. Фарисеи, меламуды и шахраи, низведшие свою религию до юриспруденции мирового господства, хотят извести тело человечества в бродильном чане всесмешения рас и религий.

Прочь от Истины – в школу подмен: к метафизике, народовластию, пост-модерну, свободе совести и деконструкции… «Народовластие» – хоть и древняя штука, но что это за?.. Если бы власть оказалась в руках у народа, то над кем бы властвовал он?

Пусть будет в их жизни как можно больше неразрешимых недоразумений, требует Князь. Подобных «народовластию», «правам человека» и «равенству полов».

Что будет с Каламбургером?.. Ни князьям не угодил, ни к Богу не обратился. Что может он еще успеть – «ни Богу свечка, ни черту кочерга»?

За время мое в Эстремагвае самоубийства достигли 26 на тысячу (вместо 16 к началу моей миссии), однако дальнейший прогресс тормозится беспрецедентным подорожанием ритуальных услуг и невостребованностью тел покойников из мест их заточения…

В мире стояла удивительная тишина, но, взглянув на часы, он все понял: был четвертый час ночи (утра).

Мысли замолкли и, неровно выстроившись на подоконнике, уставились на него. Он смотрел на них – и ни одну не узнавал.

Не дождавшись конца этой молчанки,

Ну что ж, теперь опять – за дело!… – сказал он, тряся головой, чтоб избавиться от наваждения.

Разнуздание властей еще может вполне продолжаться неопределенное время (известно, что сроки не в нашей власти), а потому надо провести «продажу» властью всего, что ни по совести, ни по закону ей не принадлежит; и вообще – продажу всего, что собственностью быть не может. Мы недаром учили этрусков, что сэшеайцы торгуют участками на Луне; этруски стали уж к этому привыкать, но с продажей Эстремагвая далеко еще не смирились. Предлагаю: продавать надо все, не исключая саму людь, – при этом ей же.

Землю продавать под чужими домами, и чужие дома – продавать… Продавать чужое, упраздняя владельца! Землю освобождать – от домов, оные поджигая; продолжать от населения освобождать территорию; равно как руды в земле, так должен и воздух обрести законного владельца. Во имя прав человека, поощрять самоубийства – и создавать условия для них, разоблачая корыстное противодействие Церкви в этом вопросе. Предоставить средства массовой инсинуации, специальные газеты и радио для самоубийц, издание практических пособий, гостиницы, кредитные конторы и страховые компании.

Сделать безальтернативной кремацию мертвецов, инсинуируя перепутыванье праха и провоцируя беспорядки… Тогда агония Жизни будет существенно сокращена.

В квартире Каламбургера гуляет сквозняк, дверь качается на одной петле. На кухне в раковине – слипшиеся хлопья золы, и еще не выветрился запах горелой бумаги… Кто мог вломиться в квартиру в отсутствие хозяина? Бдительная старушка-соседка вполне могла вызвать пожарников, а те вовсе не обязаны были деликатничать с замком.

Но вызов оказался ложным, пожара не было…

Со скамейки в крохотном скверике, среди плохо принявшихся саженцев-переселенцев, что прямо у подножия нового дома из серо-голубого кирпича, хорошо видна безымянная площадь5. Троллейбус маршрута №50 делает здесь кольцо и прямо напротив серого дома производит первую на маршруте посадку пассажиров.

На скамейке сидит человек в стального цвета куртке и в черных вельветовых брюках. Второй день, как похолодало; впрочем, ничего неожиданного – обычные капризы весны. Но небо столь же ясно, как и два дня назад, и в нем – белой прядью медленно тает тихое известие.

День прохладный, да и ветер не слабый. К прогулкам не очень располагает такой день, еще менее – к долгому сидению на скамье. День, правда, на редкость солнечный. Но слишком давно уж сидит на скамье этот неизвестный.

Тот, кто называл себя Генрихом Каламбургером, был найден в сквере у безымянной площади на холодной скамье. Те, кому пришлось закрыть его глаза, могли бы рассказать, когда б нашлись заинтересованные лица, что глаза эти были столь же голубыми, как и удивительное небо в тот солнечный день.

_____________________________________________________________

Примечания

1. Глютамат натрия, химическая добавка к пище для придания мясного привкуса.

2. Очевидно, academician (фр.) – академик (прим. первого читателя).

3. без границ

4. где-то в другом месте

5. В Эстремагвае немало безымянных площадей, событий, персонажей и даже президентов.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я