сегодня: 23/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 30/03/2009

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Памяти Анатолия Азольского

Дмитрий Дмитриев (30/03/09)

Год назад, 26 марта 2008 года, умер Анатолий Азольский – большой мастер, писатель редкого дара и удивительной работоспособности, автор «Степана Сергеевича», «Затяжного выстрела», «Клетки», «Диверсанта», «Монахов», etc.

Азольский – человек удивительной писательской судьбы. История написанного им в 60-е годы романа «Степан Сергеевич» хорошо известна: Твардовский, высоко оценивший роман писателя-дебютанта, безуспешно пытался опубликовать его в «Новом мире», но напечатать столь идеологически сомнительное произведение в то время было невозможно.

И все-таки роман вышел в «Новом мире», но только в 1987-м, в перестройку, а вслед за ним появился в «Знамени» написанный позже «Затяжной выстрел». Зимой, согнувшись в три погибели у печки-замерзайки, а потом в холодной электричке я глотал «Степана Сергеевича», недоумевая, как можно столь увлекательно и тонко описать неблизкую для меня жизнь. Я еще не знал, что через какое-то время я буду жадно прочитывать все, что напишет автор, первая полноценная публикация которого состоялась в пятьдесят семь лет.

Сложно представить, но заместитель главного редактора «Нового мира» Алексей Кондратович писал об Азольском 60-х: «уже немолодой». Никто не мог тогда предположить, что настоящий расцвет Азольского-писателя случится гораздо позднее.

Только к шестидесяти окончательно сложился его фирменный, самобытный стиль письма – плетение причудливых конструкций из сложноподчиненных и бессоюзных предложений, в совокупности образующих единое полотно; какофония фраз, превращающаяся в неповторимую словесную музыку.

Если хоть раз прочитал Азольского – ни с кем его не спутаешь. «Как всхлип коротка встреча, всего-то минуту или две поговорили, но главное было сказано – то, что их теперь связывает не родство, а головоломная хитрость Природы; «До встречи!» – прозвучало одновременно из уст обоих, а когда эта встреча – не знал ни тот, ни другой. Стояли в ста метрах от оранжереи, где парень стеклил выбитый проем, поблизости – никого, от дальних чужих взоров заслонены были яблонями, сошлись и разошлись, кому какое дело до двух экскурсантов, можно и не огорчать родителей, но так любил их Иван с той дивной ночи, что рассказал им о Климе, и те, ни слова не сказав, с пронзительным упреком глянули на него, сожалея и сокрушаясь, и сам он застыдился».

Произвольно выхваченный мной отрывок из получившего Букера романа «Клетка», на первый взгляд, кажется буреломом: споткнешься – лоб обдерешь. Да, в любую книгу Азольского тяжело войти сразу. Автор не заигрывает с читателем и выписывает пропуск только избранным. Проходная открыта только на вход.

Сложно представить, что примерно в таком ключе написаны десятки, сотни страниц его произведений. Азольский из года в год выдавал на гора качественный писательский продукт: технически изощренные, нашпигованные событиями, полные загадок и недоговоренностей, а в то же время цельные, ловко сконструированные на хитроумных пересечениях человеческих судеб тексты.

Свое мифотворчество, основанное на тщательном изучении архивных материалов, на рассказах очевидцев Азольский часто выносил за рамки современности. Его привлекали 30-е – 40-е – 50-е годы; постепенно, с разных сторон, например, примерялся Азольский к одной из самых неразрешимых загадок сталинского времени – убийству Кирова. Впрочем, в любом месте и в любом времени Азольского интересовала прежде всего экзистенциальная подкладка бытия, его тайная изнанка.

Уже в 2000-е на ТВ вышла телеверсия «Диверсанта»: добротное кино с хорошим подбором актеров. Но искушенные читатели сразу поняли, что кино «Диверсант» и роман «Диверсант» – явления, по масштабу несопоставимые.

«А небо прочистилось, высвободилось от туч, как бы раздвигаясь, впуская меня под звезды; в грандиозном, как мироздание, зале я был один-единственный слушатель, и «манана» исторгалась и землей, и небом, «манана» омывала меня, частицу миллиардных толп, втянутых в войну и в войне пытавшихся найти ответы на детские вопросы. Я глянул на себя и поразился: шестнадцать, кажется, лет – и такой уже взрослый, умею убивать и брать женщин, учусь в самых жизненных университетах; нет, не слепая случайность соединила отца и мать, для чего-то великого и вечного рожден я, для каких-то величайших событий, которые произойти без меня не смогут».

«Оглядывая русскую литературу в поисках аналогов, с удивлением убеждаешься, что аналогов нет». Кажется, ни об одном писателе не писали такого – про Азольского написали. Кто его разберет: реализм, постмодернизм, мистификация? Когда критики называли его русским Грэмом Грином, он, посмеиваясь, читал любимого Фолкнера.

Сложностью письма, неожиданными вывертами сюжетных линий, психологизмом он неожиданно похож на Достоевского: только переживания героев у Азольского часто вынесены за скобки, за пределы книги. Его герои уже отрефлексировали и теперь способны реализовывать собственную концепцию жизни, не обращая внимания на сложившуюся систему враждебных обстоятельств.

Свою концепцию жизни реализовывал и сам Азольский. «Редкой птицей» и «редким цветком» назвал его ушедший от нас недавно Александр Агеев. Это очень точное определение, и дело здесь не только в его творчестве, в запутанной биографии или в сложной писательской судьбе.

Он избегал тусовок и пустой болтовни. Не искал славы. Свято дорожил полувековой дружбой с флотскими товарищами. Прислушивался к другим, но всегда оставлял за собой право на особое мнение.

Был восприимчив к новым технологиям. В канун семидесятилетия стал продвинутым пользователем ПК (первая картинка, присланная мне по e-mail, – от Азольского).

Всегда отвечал за свои слова и поступки. Обожал родных: жену и дочь. Предпочитал не говорить плохо ни о живых, ни о мертвых.

Был снисходителен к своим, прощал им недостатки. («Есть у меня один товарищ. Про него все забыли, никто его никуда не зовет – позовите его! Я, конечно, сам бы мог, но будет лучше, если это сделаете Вы. Да, и про меня – ни слова! Договорились?»)

Не позволял себе передышки. Почти всегда с удовлетворением и с достоинством бодро рапортовал: «Работаю!» Иногда ходил «прогуляться» – лукавил: на прогулках он тоже работал.

Евгений Ермолин сравнивал героев Азольского с Колобками, до поры до времени избегавшими гибели. Вот и Азольский боролся за жизнь, побеждая смерть. Последний опубликованный в февральском «Новом мире» прижизненный рассказ был с горькой иронией назван «Предпоследними денечками».

Грустно, плохо без Азольского. Пишу, и отчетливо слышу его голос, уже глуховатый, с послеоперационной хрипотцой. Он принял меня в свой тайный монашеский орден и так и не отпустил.

Как там в «Монахах»? Брат Анатолий, «да будет тебе известно, что методом проб и ошибок ты подобрался к истинному волшебству». Близко, Анатолий Алексеевич, – совсем близко.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я