сегодня: 29/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 20/02/2009

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Масоны моего мозга

(Из записок неизвестного)

Андрей Белозёров (20/02/09)

Начало

8.

Я открываю дверь – и вижу ее.

Я вижу женщину, которая сегодня принадлежит мне!

Она сидит на ночном табурете, полуобернувшись к распахнутому окну, профессионально экипированная в блестящее неглиже. Как рыба какая в лунную ночь, в рьяных извивах теней соблазнительных, стремительных и неуловимых подводно, – но сообразно положению всего тела сидячего. Ко мне спиной тела.

Странно, но мое появление ее ничуть не трогает – она продолжает покуривать ментоловую сигаретку, не отрывая взгляд от огней, которыми город стреляет в ночь уверенной эротической дробью… Женщины-рыбы-русалки падки на дробинку (достаточно и одной; сладкий приход долог и стремителен!); и даже тогда, когда вроде бы они статичны (повернуты к вам спиной, не обращают на вас внимания), – и даже тогда, будто бы плавают они, гладкою кожей подлунно сверкая, заходятся они в блике зеркальном, – от плавников своих отточенных маникюрно, от поверхности воды, сексуально-мягкой, от красоты своей гибельной, – хохочут, хохочут, бесноватые твари, – только бы выесть всего тебя, выесть тайники твои грандиозные, всех твоих масонов печальных и одиноких, а может, и соблазнить их всех и поочередно каждого до единого…

…Хотя я свое нахождение здесь, здесь явно афиширую: то налью в стакан вина, то зажгу спичку, небрежно кину коробок на трюмо, то, наконец, раза два или три кашляну предвзято, чтобы намекнуть о нетерпении, так сказать...

Ее вообще ничего не волновало.

«Точно с шизой!» – вспомнились слова ее бескомпромиссной напарницы по бизнесу. Мало того, что к гостям не выходит, так придется, наверное, малютку бревном волочь в кровать! А если начнет упираться?.. А если она скользкая, русалка, впрямь? А если она пахнет рыбой секретов?.. Или тенетой соблазнов?.. Ведь королева диверсий же?.. Ведь заблудила в густом мраке случая?..

Суетные умствования несмыкающего глаз ученика, приноравливающего длинные руки… но в ней вдруг в самой появляется решительное движение. Она резко тушит сигарету – резко оборачивается.

Она оборачивается – и я чуть не теряю рассудок!

Боже мой, передо мной находится моя... нет, уже не моя – но все же когда-то моя – Ирочка! Она первой узнает меня. Куртизанка, вынырнувшая из литературных сочинений прошлого (а заодно из одноименных экранизаций всех времен и народов) – разочаровано и приторно хлопает себя по колену, демонстрируя всю пошлость низкопробную иронии судьбы.

– Как?.. Ира!.. Это ты? – лепечу я. – Никак не мог представить, что мы именно здесь... в этом... встретимся в этих условиях!

Она таким же обреченным рывком захлопывает фортку и хочет что-то произнести… но запинается на полуслове.

– Объясни: как это понимать? – ползет к горлу тошнотворный ком. – Ты стала проституткой?! Ты зарабатываешь своим телом?!

Она опять ничего не отвечает, все смотрит сквозь меня, будто не понимает, о чем речь. Достоевский и иже с ним в команде определили уж это состояние надутой девочки – каждый на свой лад премногоуспешно: мгновенная тупость после безжалостного пинка судьбы!

– Ира, но как же принципы – твои принципы? Я понимаю: безнадега, нужда, да и вообще – повальное безрассудство, наплевательство на уклад, – но как же ты?.. Ты сама не раз говорила, что быть «феей сумерек» – край небрежения к себе!..

– ...Налей вина! – вот уже звучит строгий приказ ее. – И перестань ныть! Сколько мы были знакомы – ты всегда ныл!.. Даже твои неуемные и всегда неуместные философствования – сплошь нытье!

Она подносит стакан к губам и, несмотря на волнение, пьет до дна. Если женщина хлещет крепленый суррогат залпом – ей не до шуток – что-то еще, помимо внешних пятен и упреков, гнетет ее.

А я, потрясенный (но скорее потрясенный постфактум, уже переживший нечто подобное в извилистых лабиринтах мозга где-то, когда-то (после закидывания в себя очередного книжного литературного кирпича масонско-классического), стою посреди полуосвещенной комнаты у безымянной высоты – края продавленной софы, – не в силах приблизиться к Ирен, и рыдания пост-постмодерниста готовы в любое мгновение вырваться из меня. Я не знаю чему мне слезы лить: тому ли, что ситуация такая, чрезвычайная, непредсказуемая, щекотливая и вместе с тем пафосно-отчаянная, проманифестированная тревожным гением человеческим задолго до моего появления на свет, – или же: что случай – коснулся меня лично, заблудившего в этот житейско-литературный разворот… Попытаюсь по порядку.

Итак, вот уже целый год, как мы с Ириной расстались, вернее, это она бросила меня. И год напролет я слезами и эрекцией исходил по ней, слепо стремился в своих мечтах; казалось, ни одна женщина, кроме нее, не способна меня по-настоящему увлечь – пробудить восторженное влечение души и тела… Да, да, так бы и увидел, и написал (особо уж не сопереживая) Лимонов, я в этом просто уверен, даю голову на отсечение!.. Но реальность, есть реальность – впереди только голая (хе-хе) реальность, а стало быть, литературщина, не иначе!.. Иду далее.

После Ирки, этой любимой змеи, у меня не было вообще баб, я совершенно отвык от них, всячески избегал. Но время берет свое, оно, конечно, затушевывает любые интимные подробности и всхлипы, – и вот я опять пускаюсь в поиски амурных авантюр, а баловнем судьбы зачем-то вновь заброшен к ней, Ирине, но уже не в качестве партнера на равных – а временщика ее тела, души своей подарить она, увы, уже не в состоянии!.. Приторный ученик Лимонов-Савенко, не иначе!

Я так эмоционально размяк, что не могу вымолвить ни слова, – а все смотрю на нее, не отрывая глаз, и смотрю. Я, должно быть, напоминаю ребенка, которого в чем-то великом провели, обманули в ожидаемом, – и вот-вот он сейчас разрыдается на виду у всех, но в силу младой гордости, в силу внутренних фантастических причин сдерживает свой плач, который уже явно заметен если не в конкретном проявлении, то в подрагивающих губах, глубоко торжественно осознающих обиду глазах, в страстном величии глаз… Уже не ранний Лимонов – Достоевский в зените, ей-ей!..

– Что ж, если тебе необходимы объяснения – изволь! – она тянется к пачке сигарет, неверно чиркает раз-другой надломленной спичкой. – Но проблема в том, что это совершенно ни к чему! – неровно затягивается она, чуть не подпалив пышную челку. – Ты все равно останешься при своем!.. Черт побери, – почему ты считаешь, что Земля крутится для тебя?.. Это нелепо!.. Вот и сейчас у тебя такой вид обиженный, будто все вокруг виноваты: все пошлые, грязные, а ты – святоша, ангелоподобный нищий супермен!.. Ха-ха-ха! – Оглядись! Ты что, не видишь, чем живет мир? Не философией и поэзией... Мир живет деньгами – только деньгами! – как хищно сверкают ее глаза, что светодиоды с проспекта.

– Как ты изменилась, Ирочка, – не отступаюсь я, комкая и выбрасывая с маху всю Достоевщину с Лимоновщиной, – как негодящийся тест отработанный, длиною в сумеречность километровую, – их почему-то, этих двух (а заодно и целый легион, включая иностранный контингент) злосчастное присутствие занудное в патовых обстоятельствах моих стрессовых. – Раньше у тебя были иные мнения. Ты сама писала стихи – напомнить...

– Глупости! Оставь абстрактные увлечения в покое – я о другом!

– О чем же?

– Ты что, не понимаешь, что молодые красивые девки просто не в состоянии идти в офис на телефоны или к станку на завод, да и вообще где-либо вкалывать? Не для того даны красота и молодость, чтобы сгубить – за гроши отдать государству!.. Я не оправдываю свое занятие, но другого выхода здесь нет – в этой стране! Тут либо спиваются, а потом идут пахать за копейки; либо выходят на панель...

– ...и потом спиваются. Ты это хотела сказать?

– Ах, опять с упреками… – она смотрится уже в ручное зеркальце и уже совершенно обыденно, по-домашнему, правит пышные, белокурые локоны, окутанные блестками, словно деревья клип-лайтом на проспекте. – Поверь, я сама себя корю, но такова действительность. В данный исторический момент для меня не существует никаких перспектив, кроме этого рентабельного дела…

– Я уже слышал подобное. От твоей подруги.

Она усмехнулась в зеркало, вскинула на меня потрясный взгляд – закружила словесной танец.

– Ты неисправимый идеалист. Я, может, специально год назад ушла от тебя, чтобы ты разобрался в себе – понял людей вокруг. Ты мне очень нравился, не скрою, но оставаться с тобой было невыносимо: мы бы дошли до абсурда! Ведь кроме рифмоплетства и философских бредней, кроме постели, которая ничем не подкреплялась – кроме, как только постелью, – мы ничего не имели. Мы б опротивели друг другу...

А вот это уже стало попахивать мыльной телевизионной оперой.

– А что мы должны были иметь?.. Чем должна была подкрепляться постель?! – Рамки жанра, есть рамки жанра; продолжаю гнуть этот вневедомственный водевиль. Ирен также оправдывается, по накатанной; интересно, с какой героини безжалостно дерет она кальку чувств – по масону Флоберу, иллюминатам: Золя или Мопассану?.. Ее реплика…

– Тебе никогда не понять женщину! Ты наглухо заизолирован беспрерывным эгоцентризмом. Все твои идеи отталкиваются и замыкаются только на своем. А женщине в первую очередь нужен мужчина, – а не болтун! – требуется опора, а не сопливый пессимизм разглагольствований о мире! Мне так кажется, что любая философия, какой бы она ни была, – уже пессимизм!.. Тем более – эта твоя мрачно-игривая традиция – валить без разбора все на масонов…

Ну и змея, нашла как ужалить…

– Именно я повлиял на твое намерение продавать себя?! – новое чувство заслоняет и детскую обидчивость, и несуразное вчувствование себя в фокусе обывательского накала, – не говоря уж и о впечатывании себя, – на ошарашенное мгновение, растянутое в вечность, – в литературную версию всегда актуального, по вышедшим уж в тираж меркам, Просвещения. Я требую от себя (словно бы стучу молотком остервенело по земному престолу) реальных чувств, и, стало быть, реального же события!

Ирен как заводная опять тянется к сигаретам.

– Время, проводимое с тобой, удвоило мое отчаяние, состояние безысходности. Ты, конечно, бывал очень мил, по-своему даже талантлив, что меня и удерживало рядом, но формула «с любимым рай в шалаше» устарела… Хм! Иногда я просто проклинала приход зимы – по причине стыда и ужаса: не имела приличных сапог! Ты был не в состоянии меня сохранить при себе в необходимой для женщины форме; ты ни на что не способен был в материальном отношении...

– Ира, но ведь это ужас! Тихий ужас!! Это не оправдывает… нисколько не…

– Конечно, я могла бы найти какого-нибудь обеспеченного мужчину, который решил бы все мои финансовые трудности. Но за это нужно платить. Рабством у этого человека – быть к нему всецело привязанной. А так проще, гораздо проще: клиент сменяется другим, другой – третьим… ни от кого в конечном итоге не зависишь. Так честнее перед собой!.. А денег?.. Денег хватает, чтобы вообще не думать о них.

– Много платят?

– А разве ты не знаешь? – Она мечет в меня стробоскопически быстрым щупающим взглядом. – Сколько ты заплатил хозяйке? Небось, разбогател? Каким это образом?

– Я не платил. За меня Валерка рассчитался.

Мой луч также выхватывает ее лицо, исказившееся в уродливой гримасе. И уже совсем не чета надуманным ликам нашенским Достоевского или же не нашенским, но иже с ним, – там была хоть какая-то надежда (на просветленность), в том времени.

– Валерка – твой друг? Я не знала. Так ты до сих пор такой же нищий! А я-то думала: деньжата появились – вот дура, зачем бросила такого парня! – Ха-ха-ха!

Вот оно! Внимание! Самое настоящее побуждение, – или пробуждение динамическое зверя! – нигде не вычитанное, а поднимающееся валом изнутри! Мне вдруг захотелось наброситься сейчас на нее – избить. Чувство обиды вытесняет настоящий гнев. Не потому, что Ирка сделалась блядью, а оттого, что так легкомысленно и небрежно отмахнулась от всего, что объединяло нас раньше, делало целым в главном потоке поэзии жизни; и вот теперь, из-за дурацких сапог, у нее не просто сменились занятия – изменились мозги – стали набекрень!

Ей богу, захотелось избить: придавить сладко, припереть своей лапой за глотку, вырвать и язык, и горло, и жабры русалочьи!

Ее проституцию я бы мог понять, простить, но вот нынешнего отношения к жизни и ко мне, – лихой фейерверк из слов: «зачем бросила такого парня» – этого я принять отказываюсь! (Радикальная разница мировоззрений, безусловно, – в прочитанном материале в коленкоровых обложках.)

Я подошел к ней, благоухающей неистово парфюмом, вплотную, попытался захватить своей пятерней ее шею, как обычно берут кошек – за шкирку,– потом развернул и резко бросил Ирку на видавший уж виды, условно застеленный для клиента диван.

– Раздевайся, сука! – в ярости прошипел я. – Сейчас будем выколачивать твою дурь!

– Что?! Что ты хочешь делать? – взмолилась она. – Ты сошел с ума!

– То, зачем пришел, – получать!

Я содрал с нее (под блеск и треск статический) туманные блядские одеяния и зашвырнул их куда-то в угол.

– Ты хотела настоящего мужчину?! Сейчас узнаешь, что такое настоящий мужчина!!

Я зачерпнул с трюмо ворох всяких кремов, помад – принялся наскоро выжимать их содержимое на Иркино прекрасное тело.

– Что?! Что ты делаешь?! – пробовала крикнуть она, рассчитывая на помощь со стороны, но я заткнул ей рот, процедил в самое ухо:

– Будешь орать – прибью!

Мне захотелось скандала, жуткого, свирепого, все сметающего на своем мрачном вдохновенном пути. Во мне восстали масоны и их символы и атрибуты, как это обычно и бывает в период значимой исторической ломки: резец-мысль, молот-воля...

Я выпотрошил маленькую блядскую подушку, стал валять Иркино вымазанное жирным кремом тело в сухих перьях. Я даже ее

чудесные волосы не пожалел – они торчали скомканные, клочьями в разные стороны; Ирка была похожа на мокрую курицу.

Что характерно, в момент экзекуции мне вдруг становилось даже забавно. Будто у меня в руках податливый пластилиновый комок, с которым можно творить все что угодно, любые исторические эмоции коммунально вымещать. Я то душил Ирку, то заламывал ей руки, то пытался трясти, как грушу. По бессознательному инстинкту хотелось выбить из нее все то, «чем она сделалась сейчас», – оставить «что было раньше», когда мы искренне нуждались друг в друге: бегали на фильмы всегда ретроспективного Бунюэля, читали вслух откровения всегда уничтожаемого (самое себя) Лимонова и нежно, почти невесомо погружались во внелитературное и уж тем более внекиношное объятие, – прежде чем впервые провели вместе ночь. Я хотел силой заставить ее измениться, не понимая, что возбуждаю и в ней ответную коммунально профанную ярость.

В какой-то момент она выскользнула из моих «ваяющих» клешней (не так-то легко удержать измазанную кремом женщину), хладнокровно – предельно хладнокровно – запустила в меня маленькой ночной табуреткой, и с истошным воплем: «Уберите этого сумасшедшего!» – выбежала из комнаты.

Табуретка рассекла мне левую бровь. При виде крови меня обуяло неописуемое бешенство – я принялся крушить все вокруг. Перво-наперво я схватил торшер, зачинщика бегающего блика – светового сюжета, и жахнул его тяжелой пятой по огромному зеркалу трюмо. Потом взялся уж за бельевой шкаф – в котором простыни, одни лишь простыни, ничего кроме простыней, неглаженных и быстрых для употребления, исключая подозрительного вида черный кружевной чулок, который сам собой вдруг взвился в воздухе, с целью залепить, наверное, мою рассеченную (но и не так чтобы очень, уже терпимо) бровь. Тут как тут объявились Валерка с хозяйкой. Валерка хотел накинуться на меня, скрутить, однако был пьян – промахнулся. Я увернулся от него, отбросил на диван мертвецки побелевшую даже сквозь толстый слой румян Марью Ивановну. Путь к упоительному натиску был открыт – я вбежал на кухню.

На кухне побледневшая же голая девка, обронив начисто простынь, пыталась добудиться кавказца – тщетно. Она уж давно спрыгнула с него и трясла, парень привалился к стене. Ирки тут не было.

– Где? Где она?! – набросился я на проститутку, почти замахиваясь нешуточно. – Отвечай – иначе зашибу!

– Она... наверное, в ванной... – пролепетала обмякшая шлюха.

Бросив остервенело в мусорное ведро напитавшийся кровью черный чулок соблазнов, я бросился в ванную комнату.

Дверь оказалась почему-то открытой. Я быстро запер ее за собой и хотел, было, продолжить учиненную расправу – но что-то остановило.

Вдруг резанула по сердцу поза, в которой находилась моя Любовь. Забившись в угол у плакучего, подсифонивающего унитаза (сразу видно: мужчин в этом доме нет, одни клиенты!), она сидела на корточках, безуспешно пытаясь спрятаться под ворохом быстрого использованного белья, еле слышно всхлипывала; все в ней этим мгновением выдавало жалость и беззащитность.

Спесь выветрилась, высвобождая место для другого. Странно, но Ирка опять сделалась исторически ближе, желанней.

Я склонился к ней.

– Извини, милая, дорогая Ира, – прошептал я самое простое, что пришло на ум, не думая о литературных героях и героинях, высвобождал ее из кокона липких простыней; решился ее обнять. – Я в самом деле стал полным психом... У меня ведь не было вообще после тебя… никого… Во всех видел коварство – одичал...

– Нет, нет, это я виновата... Ты милый, хороший мальчик – это я довела тебя до кошмара, – она повлеклась ко мне, ее глаза тоже были полны тихих слез. – Ты ведь всегда любил меня – так?.. А я, продажная, променяла любовь...

В дверь тем временем без устали тарабанила Марья Ивановна. Она была не на шутку встревожена, что я прибил несчастную Ирку, раз такая странная тишина воцарилась в ванной комнате. Она требовала, чтобы мы ответили, не дождавшись, заставила Валерку вломиться.

Валерка приналег, дверь без особого внутриквартирного сопротивления коммунального распахнулась.

Сцена представилась невероятная. Два покрытых перьями чудища, свернувшись в один ком, катались по полу – лобзались с неистовой страстью. Казалось, ничем нельзя разорвать это причудливое любовное сцепление. Валерка с хозяйкой замерли на месте, не в состоянии произнести ни слова. Они полагали увидеть ужасное; им грезилось нарваться на изуродованный труп бедной проститутки и безжалостного убийцу, монструозно взирающего хладно на окровавленную жертву. Мало того, что они не обнаружили борьбы, ожидаемого насилия квартирного, – на них вдруг неожиданным светом, всплеском ярких лучей навалилась сама любовь, взаимное понимание слившихся в одно целое, в едином поцелуе любовников – прекрасных в своем счастье… Возможно, и звучит банально по сказу непутевому, коммунальному, но это так…

Однако сомнение во внутренней текстуальности индивидуальной, в мировоззренческом дискурсе собственном, все же зародилось в Марье Ивановне:

– Скажи, Валера, он что – сексуальный маньяк? – вполголоса произнесла она, и сама вдруг повлеклась к Валерке, мягко и осторожно погладила его по груди.

– По всей видимости, – выдохнул протрезвевший Валерка. – Привел вот на свою голову...

– Сама шизонутая, и клиенты ей шизонутые попадаются! – заодно ляпнула подоспевшая девица, так и не добудившаяся кавказца.

– Я где-то читала, что все масоны – чокнутые! – осмелев, опять заверещала она. – Они либо гомосексуалисты, либо имеют другие половые извращения! По крайней мере, если ты гомик или иной маньяк – то тебе прямая дорога в масонство. Не знаю только – почему?.. Да, да, я сама читала, своими глазами...

Меня, между тем, одолевала страсть, я уже не мог сдерживать порывы. Несколько месяцев абсолютной нелюдимости, в том числе воздержание сексуального порядка, сказали свое дословесное и интертекстуальное «Можно!» дискурсивное. Кувыркаясь в обнимку с любимой змеей, не обращая никакого внимания на отупевших зрителей, я наскоро принялся сбрасывать с себя вымазанную кремом и перьями рубашку, затем брюки. Хотелось на факте доказать нашу с Иркой любовь.

– Точно шибанутый! – взяла сторону суетливой девицы хозяйка притона. – Он что, в нормальных условиях никак не может этим заняться? Обязательно нужны скандал, драка, погром – а уж после... да и где – на голом кафеле?.. Всякого навидалась в жизни, поездила с Петровичем по стране, но такого!.. Ладно, ребята, не будем мешать. Потенциальный клиент, все-таки… – Уже уверенней произнесла она и поманила обескураженную компанию прочь. – Ох, кто мне только за все заплатит? Такое шикарное зеркало – вдребезги!..

– Ирка забашляет. У нее денег – туча!.. Я догадался – ха-ха! – они знакомы давно, а сейчас случайно встретились! Вот умора!.. Он не в состоянии заплатить – поэт, мыслитель, медведь! – закрыл, наконец, Валерка дверь.

9.

Сейчас я просыпаюсь и уже знаю, что будет дальше. Я открою глаза, и реальность чужого, прижитого другим человеком коммунального пространства, – наверное, ослепит меня, я болезненно соглашусь с его существованием. Но чувство новизны от незнакомых предметов, расположения вещей, всего непривычного внесет в мое сознание удивление... Сейчас я молчу; я притаился в закрытых глазах своих и думаю, что проснется-то ведь и она. Она проснется, и я уже знаю, что будет дальше. Еще некоторое время будем мы тишиной, закрываясь друг от друга и от всего, что вокруг, пеленой – закрытыми глазами. В нас войдет чувство, со всей историей отношений за пробытую вместе ночь, – за всю вообще историю наших отношений; но имя ему, этому чувству, почему-то простое, из слова, одного слова, из букв, бесчувственных букв, – неудобство... В прикосновении моих ног о ее бедра я наблюдаю это «СЕЙЧАС» – эту постоянную величину – сейчас, здесь. А с ней, что будет с ней? А у нее так кожа пойдет вдруг мурашками, все в ней как-то сожмется, все в ней замерзнет; неудобство овладеет нами, парализует нас, и даже если начнем говорить, то пойдет из нас совершеннейшая нелепица коммуникационная...

Нарушит молчание она, я и не собираюсь, да и незачем мне нарушать; ведь можно и удивиться, истерически – до неприятия в себе собственных же бездн – удивиться одному своему голосу – сейчас, теперь, при всем этом, после всего «этого»… Она соберется с силами и скажет коротко: «Я приготовлю что-нибудь».

Встанет и хоть чем-то, хоть как-то попытается скрыть в себе всю нелепость обнаженного бледного тела. А я вдруг и посмотрю, по-предательски вдруг и посмотрю на нее, высокую и худую, и по-предательски ничто не изменится в лице моем. Она быстренько, по-лягушачьи дошлепает до спасительной, с ночи прокуренной кухни, вдохнет глубже, и почувствуется ей полнейшая безопасность от моих невыносимых взглядов...

Лежа наблюдать звуки передвигающихся кухонных предметов, смотреть по сторонам и уже утренним затаившимся сознанием принимать все заново… Меня будет удивлять то, что как это все вдруг и получилось – как-то уж быстро очень, слаженно, давно будто обговорено, сотню-другую раз, отрепетировано, все это с нами получилось. И ведь случилось: словно в тумане случилось, будто и не со мной, а с другим кем-то, кто привык уже так, без вдохновения, без мечты, а только с напряжением, диким, все сметающим на пути напряжением… садомазохистски все это получилось… Во мне эхом, навязчивым эхом вдруг встанет ее это – «Я приготовлю что-нибудь». А как встанет, так и пойдет непрерывно повторяться. Слуховая навязчивость дойдет до того, что совершенно потеряется смысл сказанного, и лишь скомканное звуковое наличие в повторении будет напоминать о ней, о ее голосе… Во мне залпом вдруг проявится пленка – пленка всего зафиксированного за вчерашний, с удивительной для меня философской страстью вечер (не только ночь, разговоры на кухне…). Проявка закончится нелепым, утренним вот сейчас вставанием – бегством от меня, вдруг начавшего осознавать, на кухню же… Тогда меня опять начнет беспокоить и ее расшатавшаяся мебель: второй уж из пары, найденный черный ажурный чулок, торчащий опять из растворенных дверок покосившегося бельевого шкафа; эти пустые, стоящие на опрокинутой тумбочке без одной ножки ополовиненные и пустые бутылки… наверное, символы этой удивительной, этой странной жизни… И все до самобрезгливости начнет беспокоить меня; и это мое беспокойство, мое свойство, наверное, априорное свойство... Я даже встану – не могу находиться в постели женщины, меня совратившей. Пройдусь по скрипучему полу: вперед-назад, беспомощно борясь с пафосом налетевших вдруг мыслей…

Посмотрюсь в расколотое на пять углов зеркало и увижу в нем не себя; себя-то я привык видеть в другом, в привычном для меня освещении, в окружении знакомых предметов... И вот тут-то, у чужого, – непривычного, калейдоскопически острого в осколках отражения, – меня и доконают. Доконает запах, пришедший из кухни: чужого тепла и жилья – аромат яичницы и приготовляемого кофе. «Это она для меня старается!» – мелькнет во мне, да так, что тошнотворный ком брезгливости пеной вдруг соберется из меня, волосы также соберутся в один нерасчесываемый ком, а по всему лицу и по уже одетому телу бегать начнут суетные пощипывания – мурашки. И все это буду наблюдать в чужом расколовшемся на масонскую звезду зеркале, и лицо мое будет двигаться. И как все вдруг затуманится вокруг – в чем-то начнет враз упрекать меня... И тогда я тихонько проберусь в коридор, осторожно поверну щеколду замка, беззвучно отворю дверь и уже там, где пахнет вседоступно подъездом, азартно и коммунально, буду не спускаться, а сбегать, сбегать вниз по лестнице, повторяя: «Это она для меня старается, ЭТО ОНА ДЛЯ МЕНЯ СТАРАЕТСЯ!» И уже на улице воздух нового, чистого дня приведет мои чувства и мои мысли – привычных и Весьма Досточтимых масонов головного мозга – в порядок.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я