сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 01/12/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Владимир Загреба: феномен или явление?

(заметки на полях романа)

Николай Боков (01/12/08)

Читаю «Летающего верблюда» с неослабевающим интересом, стараясь понять, куда он клонит… Пока стало ясно, что он не клон, а свободный художник, настоящий писатель, и не просто, а для писателей. Это обычно почетно, но для него самого бывает накладно.

А он, беззаботный, делится щедро своим восприятием мира, или тайно вливает в уши сознания накопленную мудрость.

Книга Загребы целиком остраненная. Ее читать хочется, и она дочитывается до конца, несмотря на массу непонятного с первого взгляда, требующего остановиться и расшифровывать.

Энергия автора переливается в читателя, минуя «понимание» и дразня его любопытство.

Загреба ироничен, как Свифт, текуч, как Джойс, ностальгичен, как Пруст…

Пока десятки авторов преуспевали в организации успеха, Загреба семь лет писал книгу и издал ее на свои кровные в 2004 году. Четыре года спустя она дошла до меня. А я узнал о существовании автора благодаря отрывку его нового романа, который напечатал Батшев в журнале «Мосты» (№14, Франкфурт). Три года Anne Sylvestre переводила «Верблюда» на французский (изд. Gutenberg, Paris 2007).

Книга медленно проступает из тумана литературной злободневности.

Благодаря «Летающему верблюду» я почувствовал »локоть», хотя сам работаю с другим материалом (и по-другому). Братство порыва и смелости, вот что я нашел.

Опасность для доходчивости (и, следовательно, доходности) книги в том, что читатели часто не смотрели фильмы, какие вспоминает Загреба, не пели его любимые песни, не видели портных и парикмахеров, которые стригли автора, одевали и душили (одеколоном).

Интерес Загребы – скорее к событиям, чем к идеям, скорее к плоти, чем к скелету, скорее к никелю, чем к пружине, скорее – скорее, скорее! Времени мало.

Пафоса писатель Загреба стыдится, но его ему хочется, и потому к нему он пробирается окольными многостраничными путями.

Он ошеломлен, озадачен, обрадован созвучиями и совпадением слов, как иные похожестью лиц: где его видел? Откуда его знаю?

Он пользуется «любым материалом», благородным и не очень, увиденным в жизни – и попавшимся в газете. Если не брезгуешь, то и благородный: любовь облагораживает всё. «Люби – и делай, что хочешь», – говорил святой Августин. Люби, любите! Любящий писатель созидает вечность человечества – и свою причастность к нему.

Загребе легко: он врач по профессии, а у них нет брезгливости и презрения к человеку, подчас неприятному. В стиле писателей-врачей (Чехов, Булгаков, Селин...) есть какая-то «объективность», отсутствие морализма, словно они и не знают, что хорошо, а что плохо, но знают, что «это всё так». «C'est comme ça», – говорят французы.

Загреба несет энергию, заражает, запускает в движение, но никуда не ведет. Распутать этот дедушкин клубок, и что выйдет, куда приведет нить-ариадна?

Правда жизни? Роза в руке садовника и кирзовый сапог охранника – правда жизни, неправда ли, всё дело в пропорции, в объективности, ведь и сапог уходит, и роза цветет, и вовсе необязательно быть рискованной встрече.

В литературе, как в городе, вы живете не всюду; вот ваш район более или менее, а в остальных бываете в гостях, наездами, наскоками, и кое-где – никогда: некогда.

Собственно, это тоже фрагментарий, – связей между эпизодами почти нет (притянуть – за уши, на слух); ташизм смыслов: даже странно, что это книга, а не вернисаж абстрактной живописи, где каждый увидел бы свое: сколько посетителей, столько и переживаний, и пережевываний.

Можно случайно начать книгу писать, но написать ее случайно нельзя. Загреба начал писать, потому что ему явилась форма для наполнения. Витавшая где-то в платоническом – в платоновском мире, упала с неба, нашла его голову. Форма наполнена и напечатана книга, – почему же некоторые читатели жалуются, что им не видно? (И никто из упомянутых в ней нигде не сказал о книге, не похвалился… Впрочем, некоторые уже умерли).

В конце книги есть эпизод высшего пилотажа, с огромным риском впасть в китч (и пропасть). Израильский летчик во время шестидневной войны придумал, как удержать любимую, уезжающую обратно в далекую Калифорнию... И вот... Но нет, нельзя просто так рассказать, нужно спросить разрешения у автора... (Или, не спрашивая, прочитать самому 600 страниц книги.)

Чувствуя логичность Загребы (ему самому неясной: ибо настоящий писатель пишет книгу для расшифровки себя себе самому), я предположил для начала схему пятичувствия и начал искать.

Осязание (слепца? в темноте? в ночи сознания автора?), – осязание дано через парикмахера – он у Загребы герой настоящий, покалечившийся авантюрист; через гинеколога – он у Загребы мудрец и почти хасид. Блеснула библейская жилка: парикмахер – герой, гинеколог – мудрец. Разве не правда, разве не логично? (Снявши волосы по голове не плачут… извините, снявши голову, разумеется).

Обоняние и вкус выступают на сцену: яды и шпионы, Шанель (№5, 6, 7, далее сколько угодно, пока не наберется – не соберется пара биллионов с женщин, желающих пахнуть цветами в объятиях крепких) – и артистка по фамилии Парадиз (мечта юношей преклонного возраста).

Наконец, слух-полководец и глаз-перископ: шествие на Елисейских полях (с их бензином отнюдь не мандельштамовским!) по случаю 200-летия французской революции, а заодно и русского 1917-го года, и услышанное в Лионе радио, приносящее автору завязку, посылку и причину «Летающего верблюда», романа и развязки.

Но это только малая толика. Нужно бы поработать над следами влияний в «Летающем верблюде» – непропорциональности Свифта, перечислений в «Робинзоне Крузо» (через «Петушков» Ерофеева), стихотворчества А.А.Зиновьева, кухонных застолий 60-70-х годов. Помедитировать над травмой утраты веры подростком Загребой (его слеза ребенка сверкает в его иронии по поводу «слезы ребенка» Достоевского). Сам собою начинает складываться план докторской диссертации, пухлой и вкусной, уютной, понятной, доходной, – не в пример роману Загребы, первопроходца и летописца эпохи.

В диссертацию я включил бы параграф «личные встречи с писателем» и обнародовал бы его мечту. Не успев спросить у него разрешения, помещаю здесь лишь криптограмму: «Четыреста го… же… н… З… на р…».

«Franc-tireur» недавно издал «Вмятину» – сборник новелл Владимира Загребы, и в приложении – его интервью Валерию Сандлеру. Там писатель проливает свет на свои отношения с миром и читателем.

Париж

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я