сегодня: 29/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 27/08/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Картины жизни нездешней

Павел Лемберский (27/08/08)

1.

Захочешь забыть, да разве забудешь, как пару лет назад весь слабый пол стал комбинации носить вместо платьев? С кружевами, с бретельками, полупрозрачные – как забыть это все? Жанниванна, естественно, чуть ли не первая (из наших) разоблачилась. В «Распутине», у сына Вадьки Гитцеля на дне рождения, народ не сразу въехал. Один диспетчер-белорус, интересный, кстати, мужик, салфеткой пытался ей бюст прикрыть, чтобы не прыгал так во время макарены. Так она возьми и за палец зубами его. Вроде, в шутку, но вышло до крови, а с кровью какие шутки?

Ни от кого не секрет, что Жанниванна любила (и умела, тут одной любви мало, тут еще уметь надо) красиво и дорого одеваться. Ну, красиво – это ладно. Женщина – она и в эмиграции женщина. Но чтобы дорого? А на какие, извините, шиши дорого? Окститесь, Жанниванночка. Или выходите за дантиста. Но чтобы без студенческих долгов и мортгиджей желательно. Как где взять такого? Искать, давать объявления в газеты, я не знаю, где взять такого. Вам же надо – не мне.

Каждый ланч по распродажам как угорелая бегала, перекусить не успевала. Возвращалась в офис с пакетами, взмокшая вся. Я для нее пол-сэндвича всегда держал со «Спрайтом» про запас, чтобы не так у Жанниванны в животе урчало. Мне из-за стенки кубика все слышно было, как у нее урчит. От сэндвичей отказывалась. За фигурой слежу, говорила. Ишь ты, за фигурой.

2.

Жила с каким-то грязным типом, кажется, из Вильнюса. Нет, чтоб пойти как все на общих основаниях работать, так этот гений на дому поэму сочинял о том, как древние евреи Америку задолго до Колумба обнаружили, случайно сбившись с курса в поисках торгового пути в Святую Землю. Ну не кретин? Супруга его бросила пять лет назад, и правильно, по-моему, сделала, что бросила, – он у нее уже вот где сидел с профнепригодностью своей хронической. А Жанниванна жалостливой оказалась, ну и чтоб мужик под боком находился ей тоже важно было. Короче, она к нему в Форт-Ли с пожитками перебралась, чуть ли не сразу после третьего свиданья. Так Жанниванна извелась в тоске по счастью в самом основном.

3.

А этот Анатолий Пищеблок по выходным в «Трех сестрах» подрабатывал, в кондитерском отделе. А по викендам гуляет же народ, не мне вам объяснять – у одного бат-мыцва у ребенка, у другого просто на душе хреново. Шашни с Аликом из обувного у нее, короче, сами вытанцовываться стали. Ну, Алик никому старался спуску не давать по мере сил, а тут такое, и само плывет в татуированные руки: всегда одна, всегда стройна, всегда подчеркнуто элегантна и крепка в бедрах, а балык на тарелку – и то положить некому. А кроме того, выдам аликин секрет один: у него на бывших ленинградок имелся своего рода фетиш неполноценности. Она его за туфли полюбила, выходит, а он ее за питерский прононс.

4.

Алик шнурками ее задаривал сначала, он с юмором был, одессит. Она же «Маноло Блаником» все больше интересовалась. О чем и намекала ему прозрачно и неоднократно. И вот случилось так, что между Сциллой поэтического безденежья и Харибдой пикников-шашлыков со жлобоватыми друзьями Алика, Жанниванна выбрала последнее. Выходит, она отдушину искала в «Саксе» ну и по молодости лет, опять же в сексе. Хотя у нас как говорят? Котлеты отдельно, мухи отдельно, вот как у нас говорят, дорогая и незабвенная Жанниванна!

5.

Она и мне однажды предоставила счастливую возможность перси ей немного послюнявить после службы. Сладкие, большие, как кавуны, не сойти мне с этого места!.. У меня антошка враз воспрянул по такому торжественному случаю. Мой антошка-медалист. У него похвальный лист. Мой антошка выпускник, скоро будет спецьялист. Но мы с антошкой забегаем вперед. Тут ведь все по порядку надо, как в старину, когда собеседник, когда слушатель, когда читатель были во главе угла, но не критик, не зав. по распределению грантов и престижных премий, и не эксперт по легитимации текстов для повседневных нужд популяции. А то, что этот Пищеблок, замочил ее из-за угла после питерского балета на роликах, так он же псих был на всю лысину. И Ж. Ивановна сама отлично знала, что он припадочный. И нищий. И завистник. Поэтом можешь быть после работы. А бабки приноси домой как все. Если не хочешь, чтоб твоя телка у каждого второго, извините, производила, вы уже поняли что, на почве материальной заинтересованности то есть. Я так понимаю.

6.

Вот что этот горе-Пищеблок втирал приемщице Буцефаловой Галине в начале мая, когда они с ней партию зефира в шоколаде поджидали у грузового лифта «Трех сестер»:

«Запретное-незапретное, Галочка, где грань эта, а ну-ка ответьте мне быстренько? Одно от другого не так-то легко отодрать. Помните, на этот счет у Осипа Эмильевича: попробуйте меня от века отодрать? Забыли? Тогда возьмите любую книгу, любое кино. А хоть для дошкольного возраста, мне без разницы. Гарри Поттер. Та же порнуха. Те же, в большей или меньшей степени актуализированные игры с вуаеризмом и скопофилией, и где, ну, скажемте, сцена, где герой, ну я не знаю, идет по длинному, сужающемуся коридору – это же не просто сцена, где герой идет по длинному сужающемуся коридору, а вы уже поняли, что это и куда он это идет, да?»

«Как вам не стыдно говорить такие вещи, Пищеблох? – краснела Буцефалова. – Я же все-таки старше вас. И женщина».

Он ей здорово успел надоесть своими глупыми сентенциями, она прямо не выдерживала от него.

7.

Жанниванна с Аликом, обливаясь потом, сосут друг друга. Это надо видеть. Она его головку под язык кладет, как витамин С, чтоб он там рассосался, но он там наоборот. А сама задом, козочка, на лицо его поудобней усаживается, на рябое, точь-в-точь как Некипелова на штрафную скамью в одноименном детективном кино про хоккей со шведами. Он языком ее на вкус пробует осторожно так. Ничего, вкусненько, ням-ням, вроде осетринки, но без душка, а с белым хренцем для пущей пикантности. Его дядя-мультипликатор мурлыкал ему в ранней молодости на ушко, усадив на колени и щекоча затылок: «Маленький хуек, Алька, – в пизде королек, заруби себе это». Алька и зарубил. У дяди премии были престижные. Дача в Пущино. Туда бомонд съезжался весь, чечеточники, Рыкунин на персональной «Волге», на пенсии уже. Маленький одессит Алик смущался чрезвычайно, чуть не плакал, подкоркой ощущая свою провинциальность и незначительность – все-таки Госцирк, полуслепой Румянцев-Карандаш с облезлой овчаркой, запах опилок и тройного одеколона. Дядя и Сталина рисовал в свое время, и Микояна. И дорисовался. Дружеские шаржи: друг детей, враг народа, свои люди – сочтемся, если не в этой жизни, то через одну – всенепременно.

8.

На смертном одре переполох вышел: наследство, веснушчатая аспирантка Шура, Саша Черный, полет шмеля, и эта осока, и эта весна, и это наша смена? Не дожить.

9.

Жанночкаиванна и Алик Постный скорым шагом приближаются к зданию театра, где сегодня дают «Красного Авеля» в постановке Б. Кичмана, чья труппа «Шалом с брегов Невы» вновь – уже в который раз – на гастролях в Нью-Йорке. Жанниванна облачена в темно-синие пух-и-перья от «Bebe», Алик в строгом костюме от «Армани» и контрастирующем свитере «Эмиграция как состояние души». Народу перед входом – тьма, весь цвет русскоязычной общины уже тут: показывая полудрагоценные коронки городу и миру, озорно хохочет неугомонная Фаня Пчелка, хозяйка «Славянской дыры». При ней ее новая пассия – ресторатор дядя Толя Хромой, тот самый дядя Толя, чей зять с легкой руки Черномырдина вывез из города Череповца большую часть города Череповца, за исключением недвижимости и нищих череповецких старух, а чуть поодаль – бывший гитарист новороссийского театра кукол, а ныне брокер, или, как в шутку его величает супруга Неля, владелица салона Little Nell’s Nails, – шмокер Вениамин (Бенджи) Шпинозер. Шпинозер дымит ароматнейшей, размером с детородный орган небольшой лошади, сигарой и демонстрирует желающим новые дорогостоящие часы «Патек Филлип» с боем. О последнем его жена даже не догадывается.

Но вот раздается последний звонок, и завзятые балетоманы, вежливо работая локтями, устремляются в зал, где уже гаснет свет и медленно поднимается тяжелый занавес... На сцене – картины жизни нездешней. Евреи, сбившись с пути в поисках земли обетованной, перебирают сухими пальцами священные книги. Если не мы, то наши дети, рассуждают они в танце. А если не наши дети, то уже их дети. А если не их дети, – то их дети, а если не их, то их, или уже их, или их, или же их, или их дети, или ихнии дети, или их, или их дети, или их. И так – до второго антракта.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я