сегодня: 18/06/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 15/07/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Френд-коррекция

Лара Галль (15/07/08)

Hачало

Окончание

***

*Модель*

Рина появляется в моей жизни вскоре после того, как исчезает Наташа.

Мы работаем переводчиками в одной конторе, и тем вечером приводим группу американцев в «Интурист». День беготни и болтовни по-английски подходит к концу: после ужина мы обычно уходим домой.

Процесс вкушания яств идет вяло – американцы все еще, что называется, на jet lag, и едят без аппетита. Даже чудеснейшие куриные рулетики с чесноком и зеленью – гордость валютного общепита – лежат нетронутыми.

Я с тоской смотрю на эти кушанья, представляя, что дома еще надо приготовить что-то поесть на вечер и на завтра.

– Лорик, у тебя есть пакет? – говорит Рина.

– Нет, – я так устала, что не спрашиваю зачем.

– Лорик, запомни Первую заповедь переводчика: «Всегда бери с собой пакет». На вот, держи – она протягивает мне пакетик с застежкой, – быстро сгребай нетронутые закуски – домой возьмешь.

«Но как?!» – думаю я, – «ведь американцы еще сидят за столом, а когда они уйдут, тут же возникнут официанты и поволокут все в кухню, в общем-то это их «добыча».

Но Рина прямо при гостях протягивает руку к тарелке и накладывает в такой же пакет рулетиков.

Oh, «doggy bag»! – оживляются американцы, – very smart!

И передают Рине еще и тарелки с ветчиной и сыром. А один парень спрашивает, нет ли у нее еще пакетика, он бы тоже взял хлеба и сыра, потому что хлеб в России очень вкусный, к тому же ночью на него нападает голод.

Пакетик ему протягивает кто-то из группы, и парень – высокий и статный – набивает его хлебом.

Все смеются и стараются ему помочь, попутно вспоминая истории из своего детства, когда прятали в постели еду…

Я – «зажатое» существо, чьи отношения с миром напоминают каст, держащий камень в перстне – крепко, не шевельнуть. Я подозреваю, что другие обращаются с реальностью как-то иначе, но никак не могу высвободиться от хватки «лапок». Этим вечером я вдруг ощущаю неведомую прежде свободу.

«Вот как легко можно и надо, оказывается», – изумляюсь я.

С тех пор, я воспринимаю мир иначе – проще, легче, и, в конечном счете, добрее.

Заурядные жизненные ситуации перестают казаться спектаклями, где роли имеют и знают все, кроме меня.

Рина старше меня на двадцать лет. Наверное, нужна именно такая разница, чтобы я, наконец, освоилась в театре жизни.

Как бы то ни было, в тот вечер Рина «прикормила» меня к себе навсегда.

Через два дня она приходит на работу – лицо серое, и ее щеки почему-то кажутся мне длинными. «Она не улыбается!» – доходит до меня.

– Квартиру нашу ограбили, – и голос какой-то тусклый.

– Украли ценности? – я задаю глупый вопрос, и тут же понимаю это.

– Да какие там у нас ценности…воры – идиоты. Шапки меховые украли наши с Лёвчиком. Кому летом нужны шапки…Просто ощущение … как над тобой надругались, понимаешь? Это так странно, что кто-то может вломиться в твой дом, трогать, смотреть…фуууу, черт, как это мерзко…. Лёвчик уже метнулся железную дверь заказывать, хотя красть нечего. Просто чтобы заслониться. Чужие – это же чужие, это за пределами дома всегда, ведь если иначе, то как жить…

Нам платят доллар в час. У меня тринадцать долларов с собой, и я пытаюсь втиснуть их Рине. Она серьезно смотрит и говорит:

– За порыв – спасибо, Лорик. Но вы снимаете квартиру, а нас уже можно грабить. Так чей статус более высок, и кто кому должен помогать?

И мы смеемся.

Мы всегда смеемся, оказавшись рядом, всегда. Наши мужья не так славно ладят друг с другом, и, пожалуй, ревнуют к нашей дружбе, но как-то тихо, исподлобья, не осмеливаясь покуситься.

Статус «нас уже можно грабить» я запоминаю навсегда.

И выбираю Рину себе в модели.

«Некрасивая, но какая же приятная», – замечает о ней одна знакомая старушка.

О, да! Как я хочу быть «некрасивой, но приятной», дерзкой, смелой, насмешливой, носить полосатые жилеты и брошки в виде рыбного скелетика.

Быть свободной, вот! Я очень-очень-очень хотела быть такой же свободной, как она.

Меня трогает, что Рина тоже хочет походить на меня.

У нас общий парикмахер – очень талантливый парень. Однажды, усаживаясь в кресло, Рина заявляет:

– Женя, сделайте мне такую же красивую головку, как у моей подруги.

Тот галантно выкручиваетсяся, он и так всегда старается на славу, и темно-русые волосы Рины– легкие и небольшие – всегда лежат стильными короткими прядками, и очень ей идут.

… потом эти прядки лежат сникшими на больничной подушке: Рина попадает в Институт Склифосовского, когда вдруг отказывают почки.

«Диализ» – страшное слово, ее трясет после каждой процедуры, а почки все никак не запускаются...

Отказывают они из-за того, что врач, лечащий Ринин панкреатит, прописывает слишком большую дозу антибиотика.

Врачебная ошибка – и Рина зависает в самой обдираловской клинике Москвы, где за каждый укол надо совать медсестре в кармашек сотню, за капельницу – пять, а диализ оплачивать официально и много.

Ее лечили бы бесплатно, с ней носились бы как с королевой, если бы врачебную ошибку удалось доказать. Но неумелый доктор оказывается предусмотрительным, и запись о назначении уничтожает. Карточка была в образцовом порядке: почки вырубились самопроизвольно, никто ни в чем не виноват.

…Серая Рина лежит на серой простыне, и зеленые ее глаза тоже серы. За окном – сизое зимнее московское небо.

– Я так боюсь попасть на плохой аппарат для диализа, – говорит шепотом, чтобы не слышали соседки по палате, – вчера одну женщину привезли после такого неисправного аппарата – как она кричала, Лорик, как страшно кричала и заговаривалась – у нее глюки были. Что-то там с фильтрами на аппарате случилось, забыли поменять, что ли, не знаю…я боюсь, Лорик.

Я понимаю, что она чувствует: зажатость в на-смерть-держащем касте чужих воль и обстоятельств. Пострадав от одной врачебной ошибки, боится, что могут последовать другие злосчастья того же рода.

Беспомощная Рина лежит, не ест, не пьет– потому что пить – это нагрузка на почки, которые стоят, а есть не можется. И не знает, заработают ли вообще почки, и неизвестно к хорошему ли аппарату подключат, или опять какая-нибудь Маша-растеряша не сменит картридж или фильтр, а другая Маша-простокваша перепутает уколы и всадит ей в вену снадобье не в тему.

И еще, Рина не смеется. Совсем.

Но однажды, я прихожу, как обычно, и замечаю на скулах подобие румянца:

– Сегодня мне снилась одна женщина, – Рина выговаривает слова с несвойственной ей торжественной интонацией, – женщина была страшная и сильная. Она хотела забрать у меня что-то, а я не отдавала. Я не помню, за что так сильно держалась, но помню, что не отдала. А потом поняла: эта женщина была Смерть. И я ей ничего не отдала. Я ее победила, эту женщину. Я победила смерть, Лорик, – она стискивает мне запястье и плачет.

Тем же вечером «просыпаются» почки. Рина выздоравливает.

Не совсем, правда. Еще долго кружится голова, томит слабость и тяжесть в голове. Рине уже не вынести прежние интеллектуальные нагрузки с легкостью.

Года три уходит на то, чтобы вернуться к прежней себе.

***

Я часто вспоминаю ее слова про смерть, которую она победила. Спрашиваю себя: стала бы бороться, как она? Нет ответа. Вернее, этот ответ не из тех, что можно приготовить загодя.

***

Вскоре после выписки из Склифосовского и возвращения домой, Рине предстояло удалить желчный пузырь.

На этот раз больница на удивление приятна, доктор такой, что она немедленно влюбляется, и мы смеемся, когда она звонит и просит купить двести презервативов.

– Ну, ты сама, Лорик, конечно, не пойдешь в аптеку за кондомами для старой подруги, но попроси мужа, пусть уважит старую Рину. Все-таки завтра операция.

В одной аптеке, кстати, и не нашлось столько, пришлось докупать в другой.

– Зачем столько? – решается спросить мой деликатный муж, у важно лежащей под капельницей Рины.

– Понимаешь, они тут ими какие-то штуки изолируют во время операций и обследований – я не вникала. Каждого больного просят принести несколько штук. Мне понравилась сама идея: я звоню из больницы и прошу привезти двести презервативов – какой красивый момент, а!

Мы смеемся.

А потом, после операции, я приношу ей в палату замороженную малину и зеленый абсент.

Рина уже отошла от наркоза, и смотрит с интересом.

Высыпаю малину в блюдце, поливаю восьмидесятиградусным абсентом и поджигаю.

Красиво. И тут заходит доктор, оперировавший Рину, и успевший подружиться с ней. После эпизода с двумя сотнями кондомов это было нетрудно, ха!

– Что тут у нас происходит?

– Да вот, – флегматично тянет Рина, – подруга пришла, молодая, красивая. Зажигает…

Я смотрю на доктора и вижу: он умный и классный, и очень тонко сечет, кто тут на самом деле зажигает.

– Ну-ну, – усмехается он, – только смотрите, чтобы температуры не было.

Что еще о ней… Рина – это так много, что выбрать сложно. Она сделана из таких настоящих материалов, что не описываются простыми определениями…

К примеру, можно ли сказать о ней «добрая»?

Можно, но…Но это значит, ничего не сказать.

Потому что... Вот, такая, к примеру, история:

у Рины есть сын. Красавчик, адепт культуризма.

В восемнадцать он влюбляется. Девочке – шестнадцать. Любовь, молодость, все дела – девочка беременеет, собираются жениться.

Но тут на беду, Ринин сын видит вдруг, как его, уже сильно беременная любимая, целуется взасос с кем-то другим…

Ну что сказать. Они, конечно, не женятся. К тому же, «авторство» ребенка оказывается под сомнением.

Рина узнает обо всей этой истории случайно – сын ей ничего не говорил, видимо сначала планировал предъявить юную жену, как факт, а потом уже было бессмысленно рассказывать.

Что делает Рина? Разыскивает девочку. Уже родившую. Смотрит на ребенка, и понимает: внучка – ее. Похожа на сына, как клон.

И начинает оплачивать внучкину жизнь: еду, одежду, лечение, развлечения, поездки, а потом и обучение.

И самое главное – дарит ей себя. Возможность разговаривать, гулять, озорничать, прикалываться вместе с собой.

Сын так и не признаёт своё «авторство», но Рина не затрагивает эту тему. «Есть внучка. Моя внучка. Откуда взялась? Ты – большой мальчик, реши сам» – такой примерно посыл идет просто так, в никуда. И эта ненатужная терпимость и широта так пленяют…

Я прожила рядом с ней пятнадцать лет. Это роскошь, за которую хочется расцеловать небеса. Потому что самые лучшие люди – те, что помогают нам стать свободнее и чище.

Рина – моя женщина-модель, от которой, кстати, я – правильная церковная девочка – усвоила бесценное: быть гуманистом – важнее, чем быть христианином. И еще многое, многое другое, неназываемое, настоящее. «Меня не минула благодать» – думаю я об этой дружбе.

***

Две очень разные женщины помогли мне стать собой. Как жаль, что с обеими не сохранилась связь.

Впрочем, не сохранилась ли.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я