сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/07/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Феномен рассказа в рассказе, или Незавершенное высказывание

Анатолий Рясов (11/07/08)

Художественная форма «истории внутри истории» обычно ассоциируется с циклом арабских сказок «Тысяча и одна ночь». Но эта форма присутствует во всех культурных традициях, поэтому неудивительно, что она мгновенно перекочевала и в авторскую прозу. Причем речь здесь идет не только о произведениях, в сюжетах которых рассказчики то и дело передают друг другу эстафету (от «Гаргантюа и Пантагрюэля» Франсуа Рабле и «Героя нашего времени» Михаила Лермонтова до «Рукописи, найденной в Сарагосе» Яна Потоцкого и «Арабского кошмара» Роберта Ирвина), а вообще о способе, предполагающем отклонение от основной темы, обусловленное обнаружением внутри придаточной темы еще одной придаточной и так далее. И любопытен здесь не столько сам художественный прием, ставящий целью держать читателя в напряжении (столь вышколенный и опошленный детективно-сериальной индустрией), а то, что сама форма «истории внутри истории» не просто оказалась невероятно притягательной и пережила многие столетия, но фактически легла в основу человеческой экзистенции.

С одной стороны, несомненной особенностью этих обрамленных рассказов является их повествование о повествовании (метапроза) – это художественная речь, которая, рассказывая о чем бы то ни было, всегда повествует также о языке, о рассказывании, о самой себе. Это саморефлексия, находящая свое воплощение в подмененной реальности, комбинирующей множество историй и смешивающей их настолько сильно, что уже становится невозможным различить момент их перманентных переходов одной в другую. Эти обрамленные истории, если процитировать Джона Барта, «на сознательном или же неосознанном уровне напоминают нам о следующей наружной рамке: о художественном тексте наших собственных жизней, которому мы одновременно приходимся и авторами, и действующими лицами и в котором наше чтение «Тысяча и одной ночи», скажем, есть история в нашей истории» _ 1.

И вот на этом этапе можно вплотную подойти к теме, которая оказывается тесно связана с рассматриваемой формой.
Речь идет о деятельности или процессе, чье развитие оказывается парадоксальным образом обусловлено отклонением и отступлением от его «генеральной» линии. И здесь открывается еще одна грань этих рассказов в рассказах: обнаружение их тотальной незавершенности, их подчинения закону неполноты. Весьма любопытным оказывается этап, на котором эта форма перепроецируется на саму художественную речь, поднимаясь одновременно на ступень философии. Определяя условную точку отсчета для этого литературного вектора, можно обратить внимание на произведения Роберта Вальзера, Франца Кафки, Сэмюэля Беккета. В дальнейшем же этот прием незавершенного высказывания становится особенностью самых разных по манере письма авторов – от Уильяма Берроуза до Саши Соколова.

Так, в романе Вальзера «Разбойник» на каждой странице появляются несколько сюжетных тем, композиционных линий, мало связанных друг с другом мыслей, которые потенциально могут быть развиты в дальнейшем повествовании, но далеко не все развиваются, и сам принцип последующего обращения к той или иной теме не поддается никакой логике. Рассказчик как будто бросает в воздух целый сонм тезисов и с ловкостью жонглера ожидает, какой из них первым упадёт обратно в его руки, и тогда уже уделяет ему внимание. Но ловкость эта вполне может обернуться нежеланием жонглера-рассказчика ловить тезис, и тогда он падает к его ногам, терпеливо (и порой небезосновательно) надеясь, что на него все-таки обратят внимание (совсем не так у Жана-Поля Сартра в «Отсрочке» или у Олдоса Хаксли в «Контрапункте», где каждый переход выверен и не предоставляется случаю). Но, несмотря на усложненность композиции, фактически, мы имеем дело всё с той же формой истории внутри истории – только рассказчик здесь ещё реже утруждает себя формальной обязанностью завершить одно повествование, прежде чем перейти к следующему.

Весьма любопытны в этом контексте и особенности художественной речи Кафки, которая зачастую строится следующим образом: дается некое утверждение, от которого сразу же ответвляются еще несколько утверждений, на начальном этапе являющихся чем-то вроде уточнений или трактовок первого (едва ли здесь уместно слово основного) тезиса. В дальнейшем эти трактовки начинают претендовать на самостоятельность, и действительно становятся полноценными утверждениями, а не просто толкованиями, и потому по примеру первого тезиса порождают собственные комментарии и оговорки, и так – до бесконечности. Особенно это заметно в романах Кафки, но огромное количество его новелл также одержимы подобной манией уточнения. Фактически, ту же самую функцию уточнения несут то и дело вкрапляемые в текст рассказы в рассказах (лучший пример этой кафкианской «Тысячи и одной ночи» – это, пожалуй, «Описание одной борьбы»).

Но все эти уточнения и истории внутри историй в глобальном смысле воплощают проявление недоверия к готовым формам, они являются апофеозом незавершенности. Едва ли эти «комментарии» подобны разъяснениям, наоборот, скорее каждое из них лишь вносит сумбур, усугубляет путаницу, всё дальше уводит от первоначальной проблемы, подвергая ее забвению, ставя под вопрос даже возможность поиска ее решения. В итоге перед нами как лингвистический частокол вырастает цепочка утверждений, каждое из которых указывает на соседнее, тем самым ставя под сомнение истинность всех элементов языковой цепи (точь-в-точь как распоряжения чиновников в сюжетных перипетиях романов Кафки). Это речь, то и дело разоблачающая саму себя, замыкающаяся в себе и исчерпывающая себя до пределов, но и обретающая себя через собственное отрицание (до Кафки нечто подобное практиковал, пожалуй, только Достоевский, и лучшей аналогией здесь станут «Записки из подполья»). Это речь, увязающая в самой себе, и, в конце концов, обрывающаяся, но при этом – безо всякой надежды на невозможность возобновиться. Этот обрыв, эта незаконченность всех романов Кафки более чем условны и скорее символизируют бесконечность, чем являются обрывом. Эта замкнутость никогда не замкнута до конца. Собственно, категория процесса – категория непрерывности и незавершенности – возможно, является основной на пути приближения к пониманию Кафки. «Der Prozess» – это вечное настоящее, нечто происходящее, развивающееся, продолжающееся, подстегиваемое своим собственным поступательным движением, неоконченное и нескончаемое, проклятое и благословенное одновременно.

Философское же обоснование эта форма незавершенного высказывания впервые получила в произведениях Мориса Бланшо. Его «рассказ» («récit») своей формой ознаменовал это вечное «продолжение беседы, обязывая её длиться и длиться сверх всякой меры, до такой степени изнашиваясь от повторения и настойчивости, что ей только и оставалось все продолжаться и продолжаться» _ 2. Самоотрицание речи, бесконечно возвращающейся к самой себе и опровергающей саму себя, превратилось в стилистический манифест его художественной прозы: «Эта равномерная речь, пространная без пространства, утверждающая без утверждения, не дотягивая ни до какого утверждения, которую невозможно отрицать, слишком слабая, чтобы смолкнуть, слишком покорная, чтобы её сдержать, ничего особо не говорящая, всего-навсего говорящая, говорящая без жизни, без голоса, голосом тише любого голоса: живущая среди мертвых, мертвая среди живых, призывающая умереть, воскреснуть, чтобы умереть, призывающая без зова» _ 3.

Сама форма длящегося высказывания, заставляет обратиться к теме трансгрессивной функции творчества, вытекающей из этой незавершенности. Необозримая пустота, в которую шагает здесь рассказчик, оказывается тем творческим ничто, которое заключает внутри себя потенциал для оформления в художественный объект. Мы имеем дело с вечным «островом накануне», пытающимся опередить самого себя на пути к собственной цели. И потому едва ли не каждый творческий замысел роковым образом оказывается подчинен закону апории об Ахилле и черепахе: «Пока я не создам большую, полностью удовлетворяющую меня вещь, до тех пор не могу ни на что отважиться» _ 4, – записывает Кафка в своем дневнике. Парадокс заключается в том, что к созданию художественного объекта нельзя быть готовым, потому что задача никогда не известна заранее, а, решая её, никогда нельзя быть уверенным, что не пошел по ложному пути. Стихотворение принадлежит поэту только в момент написания, оно существует для него только как вечное становление, как процесс.

Шахрияр не представляет, о чем будет следующая сказка Шахерезады, но известно ли это ей самой? Ведь каждая из этих историй становится совершенной именно благодаря этой незавершенности, а финал внутренней истории отнюдь не является финалом истории обрамляющей, и оказывается псевдофиналом, еще одним витком соприкосновения с бесконечным, мучительного продвижения в пустоту. Фактически, именно их текстуальное нерождение обуславливает возможность их воплощения на более высоком, метафизическом уровне. Или неужели найдется такой, кто облегченно вздохнет, прочитав в конце обрамляющей истории нечто каноническое вроде «тут и сказке конец»?! Наоборот, такая формулировка лишь подчеркнет условность и зыбкость этого финала. Не говоря уже о том, что история «Тысячи и одной ночи» начинается с указания на то, что это повествование о книге, содержащей истории Шахерезады. То есть уже в самом начале повествования читатель получает указание на нечто, находящееся за пределами этого повествования, и снова на его собственную жизнь проецируется метафора «истории внутри истории», в которой даже ребенок его ребенка будет лишь следующим эпизодом.

Попытка найти выход из этого лабиринта, пожалуй, так же безнадежна, как трактовка бесконечности – человек в этом случае рано или поздно останавливается, найдя «ответ» в религии, науке, идеологии (самым бестактным образом хочется оставить за собой право не включать в этот «синонимический» ряд искусство) – иными словами – в бегстве от этой бесконечности, от вечной трагедии незавершенности. Возможно, сама эта форма «рассказа в рассказе» многократно перерождается именно как поиск объяснения незавершенности человеческой жизни. Незаконченность здесь выступает как неразрешимая тайна, притягательная и мучительная одновременно.

_________________________________________________________________

Примечания

1. Барт Д. «Рассказы в рассказах в рассказах». // Locus solus. Антология литературного авангарда ХХ века. СПб., 2006, с. 406.

2. Бланшо М. Тот, кто не сопутствовал мне. // Рассказ? М., 2003, с. 287.

3. Бланшо М. Ожидание, забвение. // Рассказ? М., 2003, с. 524.

4. Кафка Ф. Дневниковая запись от 08.12.1911 // Собрание сочинений в 4-х томах. СПб., 1999, Т. 4, с. 144.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я