сегодня: 20/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 05/06/2008

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Мотив расставания

Илья Абель (05/06/08)

Архитектура, мать развалин…

Иосиф Бродский. «Архитектура»

Кто-то строит дома, кто-то вечно их разрушает, кто-то снова их строит, изобилие городов наполняет нас всех оптимизмом.

Иосиф Бродский. «Июльское интермеццо»

Развалины есть праздник кислорода. И времени.

Иосиф Бродский. «Открытка из города К.»

Человек, по-настоящему одаренный поэтическим видением реальности, острее, точнее или ранимее ощущает в себе зов вечности и предчувствие идеала. Поэтому не стоит задавать риторический вопрос6почему юный Александр Пушкин , отдавая некоторую дань романтическим иллюзиям, в своих самых ранних стихах,как о данности писал о скорой смерти, как об успокоении от скучной жизни. Столь же риторичен вопрос, почему Иосиф Бродский почти через , родившийся через век с небольшим после смерти Пушкина, в ряде своих стихотворениях, тоже начиная с самых ранних, прощается с городом, в котором поэту суждено было родиться и который он вынужден был покинуть по стечению обстоятельств. С городом, который по его прозаическим замечаниям, не раз повторенным в эссе, написанных уже на Западе и на английском языке, стал для него образцом культуры, порядка, истории, мерилом сущего и ускользающего в небытие под названием вечность. Ленинград для Бродского стал не просто местом рождения, а точкой отсчета, тем, с чем сравнивалось всё остальное. И вместе с тем, возникает вроде бы странная нота в разговоре о Ленинграде-Петербурге – разговор о прощании с городом и необходимость возвратиться к нему в последний момент, когда всё будет завершено, и земные дела поэта станут окончательно поводом для литературоведческих и мемориальных изысков. В его стихах, где речь идет о Ленинграде-Петербурге почти геометрически явно обозначено разнонаправленное движение, например, в стихотворении «От окраины к центру» или в «Стансах городу», где описано и возвращение в родные места, узнавание их и вглядывание в них, как в нечто неизбывное и всегда родное, и здесь же трагическая интонация разрыва с городом, как с прошлым. Причём, она заметна и там, где говорится о возвращении, и там, где речь идет о будущем прощании, что сбылось в дальнейшем. Как осуществленное пророчество. Петербург как легендарная российская столица с самого основания нёс в себе черты конфликтного существования – создания и разрушения. Построенный, так сказать, с чистого листа, он поражал единством композиционного мышления и подчинения архитектурных стилей общему образу местожительства. Однако, это не исключало постоянной и грозной опасности разрушения, которая заложена была в самом устройстве его на берегу залива с неизбежностью угрожающих городу наводнений, с его аурой явления мистического и в чем-то рокового. Примечательно, что именно эту двуплановость существования града Петра Великого и выразил в своей поэзии Иосиф Бродский. А наряду с этим тема прощания, мучительность лирических и духовных потерь становилась тем, что входит составной частью в сосуществование старого и нового. Здесь сочеталось отрицание одним другого и разрешение изначального конфликта напором новых и решительных в своей страсти к переменам сил. С наибольшей выразительностью это заявлено Иосифом Бродским в стихотворении «Остановка в пустыне», которое, напомним, дало название одному из сборников поэта, вышедших за пределами СССР. На первый взгляд сюжет этого стихотворения, написанного верлибром, достаточно будничен, хотя и вовсе не банален.

Он вне зависимости от своей воли становится свидетелем того, как на его глазах разрушают церковь в Ленинграде. Происходящее описано так, что искушенному читателю и киноману сразу же напомнит лейтмотив замечательного фильма Федерико Феллини «Репетиция оркестра», который, к слову, был показан на Московском кинофестивале лет тридцать назад. Другое дело, что Феллини мог и не знать стихотворения Бродского, да и здесь речь не просто о том, что нечто священное разрушается и совершается формальное святотатство, а о том, что уничтожение здания такого рода есть свидетельство потери веры, пример навязывание другого, вторичного, вместо первичного и по-настоящему необходимого. Бродский обыденную ситуацию с несколько энергичным пафосом и явной наивной прямолинейностью развертывает в декламацию о смысле жизни, о том, что в ней суетно и преходяще, а что должно быть стерто с лица земли. Тут, правда, не стоит думать, что поэт просто доводит до обличения, буквально, развенчания тезис из коммунистического гимна «Интернационал», где говорится о разрушении старого и возведении на возникшем пустыре нового. Прокламация, публицистичность, наверное, мало интересовали Бродского, хотя и до отъезда из России, и после него он достаточно жестко и нелицеприятно (например, ввод советских войск в Афганистан) откликался на знаковые события. И разрушение церкви, пожалуй, стало в ряду таких откликов одним из первых.

                        Прекрасно помню, как ее ломали.
                        Была весна, и я как раз тогда
                        ходил в одно татарское семейство,
                        неподалеку жившее.Смотрел
                        в окно и видел Греческую церковь.
                        Все началось с татарских разговоров;
                         а  после в разговор вмешались звуки,
                        сливавшиеся с речью поначалу, 
                        но вскоре – заглушившие ее.
                        В церковный садик въехал экскаватор
                        с подвешенной к стреле чугунной гирей.
                         И стены стали тихо поддаваться.
                        Смешно не поддаваться, если ты
                         стена, а пред тобою разрушитель.
                        К тому же, экскаватор мог считать
                        ее предметом неодушевленным
                        и,до известной степени, подобным
                        себе. А в неодушевленном мире
                        Не принято давать друг другу сдачи.
                        Потом – туда согнали самосвалы ,
                        Бульдозеры…

Вот такая буднично-апокалиптическая картинка как примета своего времени – на месте храма задумали построить концертный зал. И в нём тоже будут петь гимны, но уже другой вере, внешне атеистической, но сильно замешанной на христианской идеологии. То есть, по Бродскому, и по существу – на смену одного культового здания освобождают площадку для возведения другого. Получается,что поэт вроде выступает простым бытописателем событий и нравов, но и в тех строках его стихотворения, которые выше были процитированы, заметен если не явный протест, то упрёк. Он становится еще более значительным не только из-за того, что от местоимения «я» в этом фрагменте стихотворения «Остановка в пустыне» Бродский снова и снова вводит в свое поэтическое высказывание местоимение «мы», говоря тем самым об ответственности каждого за то, что рушится храм веры, имея в виду не только современников и горожан, и всю предыдущую историю религии. Как бы ни навязывались социалистические и коммунистические идеи, но потребность в вере, неувядающее религиозное чувство оставалось в душе многих, хоть и подвергнуто оно было искоренению и гонениям. И то, что церковь, притом -Греческую,(с прописной, заметим, буквы) молчаливым смирением позволили уничтожить до основания, есть не просто бытовая подробность, а факт потери истинной потребности в боге. Написанное в 1966 году, всего за два года до известных событий в Чехословакии, стихотворение «Остановка в пустыне» становилось мужественным поступком. И вовсе не случайно, что именно оно дало название сборнику Бродского, который вышел через два года после ввода советских войск в Прагу. И это при том, что в нём нет призыва к насильственным действием, а ведётся размышление об ответственности соглашающегося с духовным террором большинства. Для западного читателя библейская символика была более очевидна, чем для слушателя этого стихотворения советского. Евреи, вышедшие из Египта, где оказывались не только в физическом, а и в духовном рабстве, останавливались в пустыне при переходе от Египта к Земле Обетованной. Каждая такая остановка была этапом их духовного становления, мужественным принятием высших законов и установлений, настоящим очищением души от скверны подневольного существования. Наверное, именно этот смысл вкладывал Бродский в название и в содержание своего стихотворения. В том числе, и через конфликт. Почти сорок лет странствий по пустыне носили евреи с собой переносной Храм и собирали его на месте очередной стоянки и разбирали его для того, чтобы без задержки двигаться дальше. Это была настоящая дорога к храму, к тому, что столетия после сооружен был Соломоном в Иерусалиме. И потом был разрушен вавилонянами, снова восстановлен и снова разрушен – уже римлянами.(Вспомним, что у Иосифа Бродского были достаточно сложные, на первый взгляд, отношения с религией – «рождественские стихи» он писал обычно в конце декабря, в соответствии в католическим каноном, размышлял о том, что ему близок протестантизм, не раз обращался к образу Иисуса Христа, а одно из первых обращений к Библии – «Исаак и Авраам» – написал с такой страстной достоверностью, как будто дословно перевёл эту часть главы первой из книг Пятикнижия с еврейского оригинала. И церковь, которую разрушают, поэт с пиететом именует Греческой, что включает в себя не только её реальное название, но и, вполне вероятно, указание на перевод Пятикнижия с библейского иврита на греческий, а потом с греческого – на старославянский Кириллом и Мефодием.) И остановка в пустыне есть постоянная подготовка к новому испытанию, к получению нового знания и к готовности поверить в знамения, и в чудеса, постоянно подтверждающие присутствие Всевышнего в безличности пустыни. Сама пустыня, с ее особым климатом, малой растительностью есть синоним вечности и подвига души, без которого невозможно никому обрести подлинную, неуничтожимую веру. Но это, к тому же, и признание над собой силы, которая незрима и при этом абсолютна в своем бытии. Как известно, история движения к храму оказалась полной рассказов о мучительных потрясениях и разочарованиях. И тем не менее, она есть единственный путь к вере, как личному познанию высшего. В контексте этого снос церкви в советском городе, который всегда оставался образцом культуры, есть обозначение конфликта не просто старого и нового, а противостояния истинного и иллюзорного. Одни тысячелетия назад шли к тому, чтобы на Земле Обетованной построить Храм и жить по установленным выше законам, другие в городе, который слыл мерилом архитектурного мастерства, примером достижений в искусстве в широком смысле слова, разрушают церковь, чтобы уничтожить место, куда кто-то мог приходить для получения утешения, для душеспасительных переживаний и прямого обращения к богу. Следовательно, здесь остановка в пустыне есть не движение к строительству Храма настоящего и мечтаемого, а именно выражение пустынного сознания, как нивелирование всего и вся. После этой остановки не будет храма, поскольку он заведомо и цинично разрушен, оставив о себе воспоминание. Бродский говорит не о том, что концертный зал при всей банальности и стандартности типовой архитектуры не нужен, в принципе. А о том, что, как это ни хотелось бы инициаторам его строительства на месте церкви, он, даже торжествуя в своем наглом величии, все же не вычеркнет из памяти горожан то, что раньше,до него, тут находилась церковь, как место, важное для общения с богом. Собственно говоря, молиться и изучать священные книги можно и в квартире панельного дома, но все же не стоит даже убеждать в том, что в поколениями намоленном доме слова, обращенные к богу, звучат в более освященной традицией ауре, чем в каком-то другом месте. Собственно говоря, место молитвы важно для тех, кто на него приходит, поскольку обращенное к богу в любом месте будет незамедлительно услышано. И всё же сам факт строительства культового здания, обживание его – есть акт удивительного духовного становления. Тем драматичнее и невосполнимее потеря такого здания. Поразительно здесь то, что, сооружая на месте церкви концертный зал, по существу партийные власти города на Неве достигли, в общем-то, обратного результата тому, чего хотели. Утерянная реликвия напоминает о себе время от времени, потому что не может исчезнуть из памяти. Тем более, когда имеется в виду архитектурный объект с долговременной историей. Именно поэтому прав Бродский,задавая в финале «Остановки в пустыне» вроде бы риторические, но насущные для него вопросы.

                             Сегодня ночью я смотрю в окно
                             и думаю о том,куда зашли мы? 
                             И от чего мы больше далеки:
                             от православья или эллинизма?
                             К чему близки мы?Что там, впереди?
                             Не ждет ли нас теперь другая эра?  
                             И если так, то в чем наш общий долг?
                             И что должны мы принести ей в жертву?

Сама композиция «Остановки в пустыне» отвечает всем ходом повествования на эти отнюдь не риторические вопросы. Дело в том, что композиционно это стихотворение состоит их трех частей: в начале и в конце его идут строфы, где речь идет о вере, как духовном явлении, а между ними две строфы, составляющие единое целое, где описана вера, как явление житейское, обыкновенное. Неожиданность проясняется и в том здесь, что в строках, где даны подробности разрушения церкви, заявлено стремление к вечности.

Вот как завершается фрагмент, где перечислена техника, которая ломает стены церкви:

                             И как-то в поздний час
                             сидел я на развалинах абсиды.
                             В провалах алтаря зияла ночь.
                             И я – сквозь эти дыры в алтаре -
                             смотрел на убегавшие трамваи, 
                             на вереницу тусклых фонарей.
                             И то, чего вообще не встретишь в церкви,
                             теперь я видел через призму церкви.

И это есть кульминация стихотворения и по месту нахождения поэтических строк, и по оптимистическому ощущению случившегося. Как бы ни старался кто-то сделать другого атеистом, это обречено на провал и благодаря памяти тоже, потому что след прекрасного переживания сохраняется в душе, как признак победы, а не нравственного поражения. Примечательно, что подобная оптимистическая итоговость есть и в ряде других стихотворений Бродского, где говорится об архитектуре как опыте разрушения и возобновления жизни. Об этом и ироничный по поводу новаций двадцатого века в зодчестве «Роттердамский дневник», об этом и «Открытка из города К», где есть перекличка со строками «Июльского интермеццо» , описывающих привыкание людей к потерям через обретение нового опыта. Об этом в большей мере сказано в стихах о Кенигсберге (не Калининграде) в стихотворении «Einem altem Architernten in Rom»:

                        И если здесь поковырять(по мне
                        разбитый дом, как сеновал в иголках),
                        то можно счастье отыскать вполне
                         под четвертичной пеленой осколков.
                         ………………………………………….
                        Спасти сердца истины в век атомный
                        когда скала – и та дрожит, как жердь,
                        возможно лишь скрепив их той же силой
                        и связью той, какой грозит им смерть.
                        И вздрогнешь ты, расслышав возглас:»милый!»

Да и в гимне архитектуры, каким оказалось стихотворение

«Архитектура, мать развалин...», несмотря на несколько трагический зачин, всё разрешается достаточно оптимистично, потому что при правильном – по Альберти и его последователям – отношении к тому, что является местом людского проживания, при бережном отношении к истории и культуре, когда сохраняется и реставрируется то, что этого достойно, чем удаётся избавить настоящее и будущее от вульгарных новоделов – при этом архитектура не есть жуткий экскаватор и могильщик красоты, а то, что связывает эпохи в единое целое, помогая индивидууму ориентироваться в социуме, как в пространстве и во времени. В этом смысле логичен финал «Современной песни» из цикла «Июльское интермеццо», цитата из которой стала одним из эпиграфов статьи.

                     Можно много построить и столько же можно разрушить
                      и   снова построить.
                     Ничего нет страшней, чем развалины в сердце,
                      ничего нет страшнее развалин,
                                        на которые падает дождь и мимо которых
                                        проносятся новые автомобили,
                                        по которым ,как призраки, бродят
                                         люди с разбитым сердцем и дети в беретах,
                                        ничего нет страшнее развалин,
                    которые перестают казаться метафорой
                    и становятся тем, чем они были когда-то:
                                                          домами.

И об этом тоже сказано в «Остановке в пустыне» Иосифа Бродского, потому что что-то строится для того, чтобы люди не только жили, а не забывали о превышающем максимум суетных забот. Не случайно ведь в другом месте по тому же случаю («Осенний вечер в скромном городке…») поэт пишет о том, что пастору пришлось бы»крестить автомобили», если бы жизнь остановилась и проживающие в этих весях забыли бы о боге, о том, что надо продолжать род, имея перед собой и отдалённые и небанальные цели. Таким образом, «Остановка в пустыне» есть одно из таких стихотворений в творчестве Бродского, которое вместило в себя проблематику, ставшую не просто мотивом, а лейтмотивом его поэзии. И через сорок лет (!) после своего создания оно оказывается более, чем современным и по-хорошему актуальным. Естественно, будучи явлением многозначным, оно имеет гораздо больше подтекстов и сопоставлений, которые нашими скромными усилиями удалось обнаружить в данном тексте. Однако несомненно, что в нём ясно и конкретно заявлен был вопрос о бесконечности веры в истину, в чём бы это ни выражалось – в религии, в искусстве или – поэзии, которая была для Иосифа Бродского способом осмысления вечного через отрицание чуждого и обнаружения в сиюминутном всеобщего и общезначимого. По сути здесь выражена программа духовного возрождения, спасения в таких условиях, которые препятствовали духовному совершенствованию, навязывая стереотип и догму нового учения о лучшей жизни. Стоит подчеркнуть, что для самого Иосифа Бродского такая программа стала осуществленной на личном примере, каким бы испытаниям и тяготам ему ни пришлось отдавать вынужденную дань. И поэтому его строки воспринимаются не риторикой, а тем, что может быть повторено кем-то еще в другие времена и при встрече с другими обстоятельствами и соблазнами любого рода, будь то конформизм или меркантилизм наших дней, о чём и сказано было смело и честно десятилетия назад без надежды, что кто-то когда-нибудь на родине поэта сможет подобное прочитать и освоить сознанием. К счастью, и эта остановка в пустыне оказалась востребованной и необходимой на пути к простым истинам бытия.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я