сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/12/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Там, внутри
Юлия Кокошко отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Дмитрий Бавильский (11/12/07)

Юлия Кокошко, екатеринбургская фея пузырьков минеральной воды, издала три книги – «В садах» (1996, «Сфера», Екатеринбург, тираж 500 экз.), «Приближение к ненаписанному» (2000, Челябинск-Екатеринбург, тираж 300 экз.) и «Совершенные лжесвидетельства» (2003, Екатеринбург, университетское издательство, тираж 300 экз.). Были так же публикации в журналах «Урал», «Лепта», «Комментарии», «Уральская новь» и премия Андрея Белого (2003)– рубли, яблоко и бутылка водки самая адекватная награда самому изящному и несуществующему экспериментатору на поле нынешней изящной словесности. Плюс Бажовская премия (2006) от благодарных земляков.
Описать её тексты так же сложно, как и прочитать, однако, тем не менее, делать это нужно. Важно. В одном уральском журнале публикацию текстов Кокошко, которая, кажется, пошла намного дальше всего нашего авангарда, арьергарда и андеграунда, включающих Сашу Соколова и всех метаметафористов, вместе взятых, предуведомляло либретто – жест, конечно, варварский, но верный.
В современной русской литературе я знаю только ещё одну такую же уникальную женщину-проект, ткущую свою прозу, подобно Пенелопе, она живет ещё дальше, чем Кокошко, хотя и тоже получила пару лет назад премию Андрея Белого. Конечно, я имею ввиду Маргариту Меклину
Но Меклину я никогда не видел, а вот с Кокошко один раз, все-таки, встречался. На каких-то курицинских чтениях ко мне в кулуарах тихо, неслышимо почти подошла барышня, похожая на улыбку чеширского кота перед самым её, его исчезновеньем. Юля, обитающая на лингвистической кафедре уральского университета, посвящённой риторике и стилистике русского языка, оказалась и похожа и непохожа на свою прозу. В облике её много мягкости, застенчивой застенчивости и нет ничего от радикальности преобразования реальности, которая так ценится мной в её текстах. С другой стороны, кажется, именно такое подпольное существование подпольного (в Достоевском смысле) человека и способно породить странное вещество странной прозы, укрывающее нас покрывалом Майи, отгораживающее нас от всего, от всего…

Часть вторая. Приближение к ненаписанному

Юля, мне бы хотелось понять генезис ваших текстов. Давайте, я буду накидывать фамилии разных авторов, а вас попрошу поимпровизировать на темы значения и влияния их на вас.
Первое имя – Пруст…

Я думаю, Пруст нам подходит, точнее – мне, несомненно, хочется примкнуть к Прусту, хотя бы в поверхностных сближениях. Ибо на его глубину вряд ли затонуть.

В-седьмых, пассеизм. И эта песня – затворничество! – не в пробковом кабинете, но в дебрях текста: нескончаемые – в-четвертых – периоды, тянущиеся и тяжущиеся, прирастающие все новыми поворотами, связями, переливами.

Какой резон – жить быстро и наращивать автоматизм, если можно – медленно, подробно, смачно и длинно? Раз уж затеваешься что-то произнести, лучше – полно и даже всеобъемлюще. Природная жадность не позволяет мне упустить – слишком много.

В-третьих – или ещё в-каких-нибудь – зачем рассматривать вещь в одной фронтальной проекции, если можно – с семи сторон и во многих измерениях, отражениях, ассоциациях – и навалиться и пододвинуть к совершенству? Допустим, единица текста – фраза – равна единице жизни: мгновению, а прекрасное раскладывается – и на пять грубых предметов, и на тысячу мелких, и ещё пространнее.

Видимо, в моем случае это – примерно, как углубиться в старый советский магазин с названием «Тысяча мелочей».

Наконец, во-первых – не могу и передать, как мне жаль, что я не Пруст.

Кортасар?

Рискну признаться: я не люблю Кортасара, которого читала изрядно давно – в семидесятые (?), восьмидесятые, и с тех пор не возникало потребности – перечитать, хотя один рассказ захватывал – про метро, к стыду, не помню названия. Но мне мерещатся в Кортасаре –

умышленные, искусственные конструкции – не очень честные, не очень чистые и вполне агрессивные. Игра не в классики, но в поддавки. Так что, мне бы не хотелось обнаружить в собственных текстах – какие-нибудь останки Кортасара. Но я готова обнаружить мощи Лысой певицы Э.Ионеско.

А у вас в текстах нет умышленных и искусственных конструкций, Юля?

Да и вся литература – одна сплошная умышленность, и только ли она? Я ничего не имею против, если автор указывает читателю, с какой на какую главу прыгнуть, и знает, что многие не готовы так суетиться, но пройдут книгу – по прямой. Пусть существуют отдельно – игровые стратегии, непринужденно объявленная условность, вариативность – и надуманность, натужность, неестественность, наконец – СТРАШНОЕ: например, тенденциозность. Или фальшь. Или множество иных раздражителей.

Простите великодушно – попытку наступить на дорогое и не сразу сойти.

В личном общении вы – сама сдержанность и смирение, а в текстах демонстрируете крайнюю степень субъективности, солипсизма, тоталитарной практически власти читательского неудобства, где вы более настоящая?

Создатель моих текстов наверняка страдает манией величия. И столь злокозненное величие не позволит ему обусловить свои диктаторские замашки – диктатом языка. Не позволит – принять смерть автора, чтоб передать все бразды – читателю. Пусть лучше читатель жертвует головой, чтобы автор более не стеснял себя никакими надеждами.

Но в любом случае я с теми, для кого автор уж точно не существует – между текстами.

А какие у вас отношения с Сашей Соколовым?

Я отношусь к Саше Соколову с большим почтением – с читательской благодарностью «Школе для дураков» и «Собаке и волку», особенно хороши в «Собаке…» – стихи. Но всегда ощущаю полосу отчуждения между собой и его текстом – и не могу туда войти. Посему меня огорчает – постоянное сравнение с Сашей Соколовым, подразумевающее, очевидно – мое эпигонство. И навстречу причинно-следственным связям заметим: если широкий водоем отражает солнце – и след от копытца, полный водой или слезой, отражает солнце, обязательно ли малая водичка подражает – большой? Наверное, есть какие-то стилистические параллели, м.б. слишком бесцеремонное обращение с языком, грубо говоря – выкручивание языка, но большая форма и большие идеи мне чужды. Вот идеальный для меня жанр – стихи, разложенные на прозу. Это, я думаю, другое, чем – благостный жанр: стихотворения в прозе.

А вообще – всегда захватывают писатели, интересно работающие с языком. И те, у кого я черпала уроки, это традиционные – Мандельштам, и поэт, и прозаик: «Шум времени», «Египетская марка», «Путешествие в Армению» и т.д. Проза Цветаевой. Бабель. Заболоцкий времен «Столбцов» и чуть дальше. Олеша. Вообще обэриуты. Фолкнер – «Шум и ярость», а после «Авессалом». Наконец – Э.Т.А. Гофман и не поток сознания, а просто – романтическое, экзальтированное многословие. Из современных рассказчиков мне остро интересен, например, Асар Эппель. И я обожаю переведенного им Бруно Шульца.

Что вы имеете в виду под влиянием? Стиль, письмо, наррацию (приведите примеры!)?

Я думаю, влияние всеобъемлюще, и главный его итог – освобождение от влияния. Нет канонов – кроме совершенства текста, и значит, в момент письма все позволено.

Как вы для себя определяете свой метод, свой стиль, свой дискурс?

Вольные, ни к чему не обязывающие гротескные сочинения частного лица. Которое втайне, надменно глядя поверх неброской реальности, мнит себя не прозаиком, но поэтом. По крайней мере, собирается составить завещание: прошу все, что мной написано, считать высокой поэзией.

А почему поэзией? Мне всегда казалось, что проза сложнее и высокоорганизованнее поэзии, нет?

Высокая организованность, искусственность, всепросчитанность – не это ли изощренное лицемерие и фальшь?

Проза казуистична, агрессивна, навязчива, тотальна, монолитна – это всегда рабство у ложной идеи, лавина, которая заметает, склеивает и давит. Итого: смертельно опасна.

А поэзия – дыхание настоящей жизни, миг счастья, которое не бывает длинным, свобода. От счастья – тоже.

Но разве проза не основана на конвенции – ведь для того, чтобы быть понятным писатель и читатель должны встретиться на общей площадке общих понятий. Кстати, про читателей, какие они у вас?

Разумеется, на конвенции, но ведь пишущий и читающий все равно никогда не договорятся – до последней точки, уже потому, что у них разный способ существования, по крайней мере – в одном отдельно взятом тексте. И нельзя обговорить все детали, в которых, как известно, – известно кто. Как бы мы ни снисходили до общеупотребляемых той и другой стороной категорий, читатель не прочтет весь объем, о котором расстарался автор, или вообще прочтет – другое. Может, эти неполнота и редукция и спасают от тирании и пишущего, и чтущего. Так стоит ли договариваться вообще – и жертвовать независимостью? Но всегда можно самовольно изменять пункты, параграфы и прочее, как в каком-нибудь банке втихую снижают проценты.

Кстати, про читателей, какие они у вас?

Что до моих читателей, увы, эти счастливцы ввиду своей малочисленности не составят город, как у Бродского. В основном меня не приемлют, даже из близких знакомых – всего чуть-чуть снисходительных, так что я не обманываюсь, но смирилась, привыкла и полагаю – пусть каждый читает по своему выбору.

Как выглядит абсолют в придуманной и осуществляемой вами стратегии? Или вы его уже достигли?

Подозреваю, что человеку... ну хорошо, говорю не за всех, но за себя (как вид): похоже, мне, не дано достичь абсолюта, а дано достичь собственного потолка. А поскольку это неприглядное зрелище, теперь я удаляюсь в обратную сторону. И решительно не в силах описать то, что мне не далось.

А вы пробовали писать как-то иначе?

Это, кажется, из серии: стиль – это человек, он же Бюффон. Конечно, можно стать кем-нибудь другим, но – кто поверит? Точнее – ради чего? Чтобы выдвинуться в центр, стать видимой фигурой? Зафиксироваться в чужих умах? Поскольку вы уже уличили меня в некотором солипсизме, то заявляю прямо: мне не нужны ничьи подтверждения, что я есть. Посему – остается упорствовать во зле.

Кстати… Дима! Боюсь, я все же изрядно преувеличила коллектив моих читателей. Вообще-то мне кажется, я могу назвать их поименно. Но иные уже давно отлынивают.

Но неужели никогда не хотелось выдвинуться в центр и стать видимой фигурой?

А что остается – тем, кто не вышел в великие, как не кривить губу и заносчиво повторять: да не очень-то и хотелось! И суета ваша – есть великая суета.

В центр – это, несомненно, желание молодых, и большому счету – страх смерти. А время все как-то выветривает: и пылкие намерения, и страсти, и постепенно остываешь – не только к местоположению, но даже – к себе. Итого: энтропия. По крайней мере, оцениваешь себя уже менее романтически – и осеняет, что и дано не полной мерой, и тем, что дали, можно было распорядиться ударнее, но минутные интересы и чувства всегда отменяли дальние планы.

Не выдвинуться в центр – надеюсь, это не значит – не подойти к сути жизни, не узнать каких-то онтологических, экзистенциальных смыслов?

Недавно у меня был мимолетный разговор с подругой. Я спросила: что если я потешу себя еще одной дивной вещью, хотя настойчиво обладаю – уже несколькими её разновидностями? Но когда я сверну существование и придут люди – очистить площадку для новых живущих и выбросить мой хлам – и увидят, сколько в нем единиц, они примут меня за сумасшедшую!

На что подруга спросила: а тебе будет не всё равно?

Её слова меня смутили. Неужели и до сих пор, и даже после света – не всё равно?

Подождите, Юля, разве можно ставить знак равенства между «величием» и «центром», разве не наоборот? Есть величие замысла, которому необязательно быть мейнстримным, самые великие вообще не оставляют следов. И потом, «удачник» ты или «неудачник» человек решает сам, со стороны мотивы наших поступков вряд ли внятны. Думаю, что написать детектив в духе Дарьи Донцовой не составит труда любому мало-мальски образованному и средне-одаренному человеку, но что ему Гекуба? Если хочешь быть счастливым – будь им и хотя в будущее возьмут не всех, кто его знает, какое оно, это будущее. Уж если Иоганна-Себастьяна забыли на пару веков, если Вермеера открыли в преддверье Пруста, то нам уж точно не дано предугадать, как наше слово отзовётся. Будем реалистично требовать невозможного…

Не оставить следов – это как у Цветаевой, да?

А может, лучшая победа Над временем и тяготеньем – Пройти, чтоб не оставить следа, Пройти, чтоб не оставить тени??… А может – лучшая потеха Перстом Себастиана Баха Органного не тронуть эха??

И так далее… Значит, мы все-таки мечтаем о – наследить? Не так – о величии замысла. И все-таки оплакиваем свою бренность. Как же признать собственный замысел – не вполне великим? Но, конечно, Вы правы. Будем великими. Центрами невидимой миру окружности. Не быть максималистом – еще скучнее, чем быть им.

Про замысел не знаю, может быть, думать о построении какой-то законченной системы, где тексты идут встык, не оставляя зазоров? Но для этого, опять же, нужна какая-то мотивация, а с этим всегда сложно. Зачем писать как если не для того, чтобы бивать время, навсегда оставаясь в нем? Или есть иные, внеположные, цели и задачи?

Где-то в непроглядном детстве я прочла, что ребенку, возмечтавшему стать писателем, кто-то предложил тест на профпригодность: для начала десятикратно перечитать собрание сочинений Гоголя. Кажется, это был Гайдар, а может – сам Гоголь. Я томилась той же мечтой – и взялась перечитывать, правда, не Гоголя, а все свои любимые книги. Что оправдывало мой психоз, вечно нараставший к концу текста: невозможность – выйти в явь, покинуть тот прекрасный мир… чем я страдаю и до сих пор.

Вот один из вариантов создания защищенного, замкнутого пространства, преимущественно читательский. Кстати о зазорах и незазорном.

Но вообще, писательство – в самом деле, один из приятных и надежных способов скоротать жизнь. Если руководствоваться чистой физиологией, дедушкой Фрейдом и пр., так и нет никаких внеположных задач и целей. Но, разумеется, все зависит от убеждений самого пишущего.

Быть писателем – что это? Любить писать и осознавать свою миссию – это же два разных удовольствия… Или, все-таки одно?

И в том и в другом случае любовь и даже страсть к равномерному выставлению букв и попранию бумаги налицо. Но миссия – это если уверен, что знаешь – кое-что, не известное ничьей прочей душе, но крайне важное для простодушных – народа, народов? И надлежит сообщить, подарить, наставить, облагодетельствовать? Или осознать миссию – это догадаться, что не умеешь делать ничего более конструктивного – или просто лень?

А вы знаете – про свою миссию? И какова она?

Я бы и рада обозначить мои прохладцы – как жизнь миссионера, но язык бессовестно тяжелеет. Пожалуй, я склоняюсь к затворничеству, уединению, аутсайдерству – не затем, что соблюдаю пост и готовлюсь – изречь архизначимое, а потому, что мне все надоели. Но как же при том не ублажить себя, любящую писать? Как не поставить перед собой компьютер и принтер, а сбоку поместить искрящую, тучную, писчую «Снегурочку»? Так в наших магазинах зовется лучшая бумага. А у Вас?

У нас Снегурочка растаяла. Нет ничего, кроме времени жизни, и нужно прожить его так, чтобы насытить каждую единицу времени как можно большим количеством содержания. Письмо – самый насыщенный и полный способ убийства времени. Нет ни целей, ни задач, есть только время и максима Мрожека про то, что «труднее всего прожить ближайшие пять минут». Когда мой немецкий агент восхитилась скорости моего письма, я ответил ей – «со скоростью бегства от действительности»…

Значит, у нас каждые пять минут – пятиминутка трудностей? От Мрожека – к Оруэллу. Я сказала бы, что мы с Вами бежим, трусИм и рвёмся в одном направлении, только Вы – Ахилл, а я – черепаха, если бы тысячи не произнесли этого – до меня и после меня – и применительно к другим персонам, что есть – кислейшая уравниловка. В общем, да здравствует письмо. Хорошо, что высказывание, превращаясь из устного в начертанное, согласно многим проницательным людям, освобождается от температуры и ветра минуты, от наноса вечерних планов и курса доллара – и переходит в отложенное время и в обмен на актуальность и событийность прикупает – вечность…

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я