сегодня: 19/04/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/10/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Метафизика Контрреволюции

Ефим Лямпорт (11/10/07)

Национал-социализм. Очерк политики, эстетики, религии

Светлой памяти моего учителя Николая Сергеевича Славянского (Внученко) посвящается

Необходимость определить – что же такое, в сущности, национал-социализм – немецкий фашизм – вызвала желание написать этот очерк. Имея ввиду именно сущность этого явления, а не отдельные черты, о которых провозглашалось многократно, и с разной степенью справедливости, находчивости, остроумия; имея в виду понять немецкий народ в обстоятельствах его живой истории, психологии, религии, культуры, политики – во всей совокупности основных и главных определяющих.

Главным врагом такого понимания являются факты. Факты, вообще, враждебны пониманию чего бы то ни было. Факты враждебны самому мышлению, когда они стремятся заменить его или подменить. Факты – это камни, которыми сбивают полёт мысли и воображения.

Глядя на то, с какой жадностью интеллектуальное сообщество хватается за каждый новый опубликованный документ, можно подумать, что современное знание страдает от информационного голода.

Просто невероятно, невозможно, что после ХХ века, с его бумажной бюрократией, культом контор, породивших эвересты материала, – не вскарабкаться, не то что прочесть, – киноплёнками и магнитофонными записями, – самой длинной жизни не хватит отсмотреть и прослушать, – для последних и решающих выводов всё ещё недостаёт документов, книг, свидетельств, и ещё одной самой сокровенной цитаты из самого сокровенного запасника.

Так не бывает.

Очевидно, что задержка с решением проистекает исключительно от недостатков мысли, а не из-за недостатка материалов.

Само явление требует размышлений. Само явление нужно увидеть и охватить. Что означает, в первую очередь, дать его в его же собственных мысли и смысле. В собственном соку и по живой формуле. Как снилось и как сбылось. Как замешивалось. Найти рецептуру. В конечном счёте, – найти живой смысл. Предусмотрительно оставив при этом возможность и для более общего, то есть – критического – осмысления.

В такой подаче, разумеется, фактам найдётся место. Но их место – место смальтовых кусочков гигантской мозаики. Такие или сякие – не меняет идеи. Оттенки способны повлиять на цвет, но не изменят сюжета. Любые форма и фактура – не исказят общего плана. Если говорить о количестве, то и самого скудного – и то хватит, чтобы возник хотя бы рваный контур – вполне достаточно, чтобы получить вид на целое.

Освежим.

Что такое национал-социализм? Как и почему он возник в Германии? В чём заключался феномен фюрера? Какова психология фашизма? Каковы были цели и задачи национал-социализма? В чём суть национал-социализма как религиозного феномена? В каких отношениях он находится с другими религиями? Почему он, в конечном счёте, потерпел поражение? Каковы последствия этого поражения?

Хоть раз, хоть где-нибудь – был ли дан удовлетворительный по полноте и ясности ответ хотя бы на один из этих вопросов?

Интеллектуальное поле бесплодно и сухо.

При том что тайное давно очевидно.

Лишь из-за верности фетишам, предрассудкам и суевериям; из привычки искать там, где светло, а не где потеряли, явное остаётся незамеченным и неназванным.

Национал-социализм никогда не был выслушан от первого лица. Никто не желал и не желает иметь дела с ним с таким как он есть.

В разгар гласности я купил книгу издательства «Тирания» «Застольные разговоры Гитлера» с предисловием, написанным в запомнившейся характерной тональности экспертного предуведомления: читателю предстоит знакомство с претенциозной галиматьёй, откровениями записного маньяка, отличавшегося хитростью, коварством и безумием.

Самое требовательное чтение не обнаружит в «разговорах» ни банальностей, ни пустословия. Оригинальный мыслитель развивал проекты возможного будущего Европы. Красноречиво, увлечённо и увлекательно говорил о философии, живописи и музыке, армии и политической власти, экономике и экологии.

Речь Гитлера, насыщенная именами, терминами, цифрами, самозабвенная и красочная – была, откровенно и не таясь, – художественным произведением. Созвучным – именно созвучным, т.е. – родственным в звуке – поэтике шедевров немецкого романтизма Вагнера, Шопенгауэра, Ницше.

Так откровенно и не таясь, шедевром романтизма был сам партийный национал-социализм в том виде, в каком он явился Германии и всему миру: в чёрной униформе СС, с серебряными сдвоенными молниями в чёрных бархатных петлицах, осенённый факельным огнём партийных Нюренбергских парадов, под грохот динамиков, транслирующих на весь мир ещё одну речь духовного вождя нации, явился в виде людей-богов Олимпиады-36, бросающихся с трамплина в воду, и птицами умахивающих за горизонт.

Национал-социализм не оставил никаких художественно-значимых эстетических артефактов, признаваемых буржуазной культурой: книг ( для магазинов), картин ( для музеев и богатых домов), драматургии ( пьес для театра и публики).

Восхваление «эстетами» фильмов «гениальной» Рифеншталь, обычно представляемых ими – непременно с чуть застенчивой от сознания собственной художественной непредвзятости, зарумянившейся гордостью – в качестве образцов редких шедевров фашистского искусства, – классическое проявление узколобой, фетишистской, типично буржуазной по духу критики.

Рифеншталь – плохой режиссёр, – если режиссёр вообще. Великолепный оператор, искренняя, порывистая, открытая, художественно восприимчивая, но абсолютно лишённая и намёка на самостоятельное, индивидуальное творческое начало, она и была облюбована Гитлером, как идеальный медиатор, передатчик его собственной режиссуры. Его грандиозной постановки.

Сам Нюренбергский съезд – это шедевр национал-социализма, сами Олимпийские Игры – это шедевр национал-социализма. Кино Рифеншталь – документализация шедевров. И только.

Всякий раз, когда эстетика национал-социализма возникает в поле зрения, – даже теперь, десятилетия спустя, она всегда выигрывает, захватывает, побеждает и очаровывает.

Показательный пример – фильм «Семнадцать мгновений весны».

Не детектив, не детективно-шпионская психологическая драма, не триллер, не «клуб кинопутешествий» в стиле Бондианы. Никаких картинок с буклета «Приезжайте на Багамы, наши тёлки без трусов». Вместо этого – аскетический чёрно-белый видеоряд. Игра актёров, конечно, привлекает. Фильм собрал всех звёзд того времени. Тихонов блестящ. Но он был блестящ и до того, в других ролях и фильмах, однако, никогда ни до, ни после, ни Тихонов, ни другие актёры, игравшие его коллег по СС и СД, не достигали подобной популярности.

Культурологи списали всё на костюмерную, – дескать, униформа СС сыграла в успехе фильма главную роль. Современные мыслители искренне полагает, что портной и есть, и был всегда первое лицо в любом обществе.

Верно налаженная эстетическая оптика помогла увидеть и передать через форму – строгость, достоинство, траурность, торжественность – начинку национал-социализма: романтическую возвышенность, непреклонную обречённость, пьянящий нарциссизм. Зрители обожглись национал-социалистской эссенцией, просочившейся через изоляцию военно-патриотического советского сюжета. Отравленная красотой публика заходилась в восторге. Потому что едва ли не главное в немецком фашизме – это его трагическая (тёмная) красота, взятая на высокой (серебряной) ноте.

Миф о том, что немцы были обмануты и совращены, уже одним фильмом Лиозновой был развеян. Никто не обманул немцев. И кто бы смог обмануть великую нацию учёных, поэтов, мыслителей, солдат, музыкантов. Немцы сознательно выбрали национал-социализм. Выбрали, поскольку он представлял и нёс с собой то, что было жизненно важно для немцев и Германии. Поскольку он защищал Германию от того, что было для неё смертельно опасным. И ещё: немцы выбрали национал-социализм потому, что он был абсолютно немецким явлением.

Достоевский назвал Германию «протестантским королевством», имея в виду не столько конфессиональный протестантизм, сколько характер нации и специфическую характерность национальной истории.

Античный Рим пал под ударами племён германцев. Пала Римская Империя – символ цивилизации. Чей исторический опыт был опыт цивилизации, данный в форме абсолютного государства.

Люди, целые нации и народы, культуры и религии, став субъектами Рима, превращались в безликие составные. Универсальное нивелировало индивидуальное.

Цивилизация выступала как антикультура. Универсальное государство против национального государства. Универсальное, космополитическое, обще-гражданское против уникального, индивидуального, неповторимого, национального.

Средневековая Западная Римская Империя – это, конечно же, наперекор Риму, – опыт не цивилизации, а национальной романо-германской культуры.

Идеи Просвещения, взошедшая на них французская революция, и последовавшие за ней наполеоновские походы и завоевания были, по сути, попыткой строительства новой империи-цивилизации по образцу античного Рима, на фундаменте идей французской буржуазной революции.

И опять Пруссия в Европе выступает самой твёрдой, самой антиимперской, антиреспубликанской, антибуржуазной. Самой упрямой (хотя и не самой успешной) антинаполеоновской силой.

К середине ХIX века глобалистские, антинациональные интенции буржуазного либерализма и гибельные для национальных культур последствия его победы были очевидны для многих.

Наш великий соотечественник Константин Леонтьев с тоской писал о грядущем обществе прогресса, «счастливом» равенстве механиков, работников и фабрикантов, одетых в одинаковые платья, думающих одинаковые мысли, разделяющих одинаковые заботы. Прозябающих в этой промозглой империи победившего общечеловеческого блага. О жизни без ярких пятен самобытного. О мире, в котором высокое невозможно и не нужно. А художник – чрезмерная роскошь.

Национальная, аристократическая, феодальная Германия твёрдо встала поперёк буржуазного прогресса.

Самим ходом истории ей было представлено защитить старые ценности.

Поскольку утрата этих ценностей означала для Германии гибель в самом что ни на есть прямом смысле, Германия и стояла насмерть.

Политическая и военная диспозиция, окончательная расстановка сил – Германия против цивилизованного человечества – сложилась к 1871 году. Взметнувшись под залпами Прусских пушек, обломки Второй Империи Наполеона III обрушились на голову Третьей Республики Адольфа Тьера. Племянник великого Наполеона, пережив позор Прусского плена, доживал свои годы в Англии. Его сын, так и не ставший Наполеоном IV, пошёл на службу в английскую армию. Отправившись усмирять восстание зулусов, был убит где-то в глущобах Южной Африки. Германия, выиграв франко-прусскую войну, триумфально завершила своё объединение.

Прусский эмигрант Карл Маркс, проживавший в то время в Лондоне, определил ситуацию так: «То, чего прусские болваны не видят, это что настоящая война ведёт неизбежно к войне между Германией и Россией. Такая война №2 станет повитухой неминуемой социальной революции в России. <...> если границы определятся военной силой, не будет конца претензиям, поскольку любая проведённая войной граница обязательно нехороша, и может быть улучшена аннексией новых территорий; и, более того, она никогда не может быть улажена окончательно и честно, поскольку всегда навязана завоевателем, и, соответственно, сеет семена новых войн.»

«Пруcские болваны» не могли воспользоваться бенефитами пророчества своего гениального земляка. Причина была проста – политическое мышление отсутствовало в Пруссии как таковое. Пруссия, и вся, теперь единая, Германия мыслили и жили по– другому.

За долгие годы раздробленности и длящихся десятилетиями бедственных войн, немцы научились любить и уважать своё рыцарство. Видеть в аристократии не столько притеснителя, сколько защитника и спасителя. Поэтому буржуазия никогда серьёзно не оспаривала политическую власть аристократии.

Отсутствовали не только политические свободы, но и мало-мальская политическая культура. Политический язык даже не зародился.

Вместо них существовала культура национального компромисса. Основанная на объединяющем братском чувстве осаждённых в крепости, эта культура породила, в конечном счёте, надсословное и надполитическое национальное единство. Немецкий характер. Его поздняя, рафинированная, завершённая модель известна как «бюргерство».

Эстетика романтизма была явлением общеевропейским. Особый, тотальный характер она приняла только в Германии. В отсутствии политической жизни и политического языка, язык эстетики стал языком общественной жизни, а понятия эстетики стали общими понятиями.

Через романтизм определилась, раскрылась, выразилась, а, в дальнейшем сформировалась немецкая национальная культура, которая, таким образом, оказалась в уникальном положении. В положении культуры, которая живёт, мыслит, дышит, видит себя, смотрит на других с точки зрения красоты, величия, гармонии, вдохновения.

Романтизм сделался национальной основообразующей. Более того и глубже: романтизм стал духовной основой. Душой немецкого народа.

Красота преобладала решительно над всем. Она взяла верх даже над непримиримыми врагами аристократизма; аристократизм нашёл в красоте своё мощное политическое оправдание: женатый на дочери родовитого прусского барона, горячий поклонник поэзии Гёте, близкий друг великого Гейне, бретёр и дуэлист, главный теоретик коммунизма Карл Маркс, в разгар работы над книгой своей жизни «Капитал», объясняет в письме Энгельсу причину задержки сдачи рукописи «художественными соображениями»: (31 июля 1856 года) «Теперь в отношении моей работы, я скажу тебе правду, как она есть. Ещё три главы должно быть написано, чтобы закончить теоретическую часть <...> Я не могу заставить себя ничего отослать до тех пор, пока не готова вся вещь. Какие бы недостатки ни имелись у моих работ, их преимущество в том, что они художественное (выделено мной – Е.Л.) целое.»

Великий революционер, радикальный реформатор, политический схимник, он не составил исключения, и был наравне с «филистерами» и бюргерами смертельно отравлен немецкой красотой.

Первая Мировая Война, в которой Германия воевала против «всей цивилизации» ещё раз показала, насколько драматично и остро стоит для неё вопрос отстаивания ценностей почвы и традиции романтизма.

Весь буржуазно-либеральный мир, со своими свободами и правами – свободой слова, а, по сути, – свободой политической журналистики; всеобщим избирательным правом, – а, по сути, возможностью, используя политическую журналистику, околпачить широкие массы населения, никогда не выучившиеся обнаружить обмана, послушно голосующие с подсказки «свободной прессы» за очередного «народного избранника» – лоббиста интересов буржуазии, обеспечивающего из парламента её законное право воровать и грабить; мир, не признающий государственных границ, если они стоят на пути к наживе; мир, для которого национальное, самобытное государство в центре Европы – это буквально кость в глотке, не позволяющая заглотнуть жирный кусок добычи, – весь этот мир в лице просвещённых французских евреев, гуманитарных ромен ролланов различных калибров, вёл огонь по Германии.

Немцев травили, оскорбляли, унижали – во имя и от имени свободного, передового человечества; обзывали отсталыми, заклинали и молили отдаться прогрессу и воссоединиться с европейской цивилизацией.

Германия воссоединяться не желала. Германия была счастлива оставаться такой, какой она была. Гармоническое внутреннее согласие, роскошная романтическая культура и уют бидермайера складывались в совершенство аристократического государства.

В свою очередь, Германия презирала и ненавидела Европу. Мелочных жанов и жаков, удавившихся собственным криком, захлебнувшихся в журналистских истериках. Промотавших, профукавших собственное сокровище, и из зависти готовых погубить соседа.

С яростью, решимостью и уверенностью в победе вошла Германия в войну. Поражение она встретила с недоумением. Она по-прежнему чувствовала себя полной сил и готовой сражаться. Её чувство моральной правоты оставалось непоколебимым. Фарс Версальского мира – несообразные протоколы этого «договора» просто не позволяли воспринимать его как окончательный – подтверждал, что и военное поражение – не более чем случайность, досадная нелепость. В моде были разговоры об измене.

Перемены – отречение кайзера, установление Веймарской республики – видели в свете военного поражения: Антанта и французы уничтожили кайзера; Антанта и французы насадили свою республику. Для большинства немцев послевоенная республика была синонимом вражеской оккупации. Оставалось одно – сопротивление.

Характер страны и нации определил характер сопротивления. Это был в чистом виде – романтический национальный протест.

Откуда народ-романтик, безвольный поэт, мечтатель и пессимист находит силу, энергию и волю для протеста? Как становится неустрашимым воином, безжалостным и несгибаемым? Как нация, задержавшаяся в своём развитии, задремавшая в прошлом, находит способность жить в настоящем, и, более того, бросить настоящему смертельно опасный вызов?

Ответ на эти вопросы даёт скрытая шопенгауровская диалектика. Воля у Шопенгауэра бессознательна, неразумна, бесцельна и способна вселять в людей только глубочайший пессимизм. В своём крайнем проявлении, эта бессознательная и неразумная воля, очевидно, переходит в собственную противоположность, порождая разумное и сознательное. Ничто в своей наивысшей концентрации с неизбежностью превращается в нечто.

Германия спит и видит сны.

Сны черпают свои образы из прошлого. Его картины – это картины бывшего, существовавшего, прошедшего. То, чего больше нет. Что умерло и отошло.

Сознание и воля во время сна выключены. Поэтому картины сновидений – это настойчивые воспоминания безвольного. Отсюда правомочна такая характеристика сновидения – безвольная грёза, мёртвая мечта, мечта-ностальгия. Таким образом, сновидчество роднится с романтизмом. А лучше сказать, с общекультурным представлением о романтике: безвольном мечтателе, слабом и больном, а от этого безволия и слабости обречённым.

Вместе с тем, меланхолия, апатия, отчуждённость – вечные спутники возвышенности и надмирности.

Чуждый практической суете, романтик пребывает в заведомо высоком потустороннем. Его отречённость, бывшая признаком нежизнеспособности, находит оправдание в несуетности, достоинстве, возвышенности. Оказывается беззаветной смиренностью в ожидании судьбы. И, дождавшись, встаёт в полный рост – несгибаемой, непобедимой, полной предназначения волей и силой.

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я