Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Другое воскрешение

Сергей Малашенок (10/10/07)

Иногда можно подумать, что литература – это всего лишь жульничество. И весь вопрос – в качестве кого фигурирует тот или иной литератор. Подозреваемый он, или же наоборот, потерпевший. Терпила, так сказать. В сущности, и про жизнь можно так подумать. Когда под осень начинают осыпаться шорт-листы и образуются лауреаты всех и всяческих литературных премий, я уверен, многие участники литпроцесса осознают внутри себя и литературу и жизнь вообще как пошлую аферу. В то же время, отдельные товарищи, и примкнувшие к ним другие товарищи, а именно лауреаты, их номинаторы, ближайшие и отдаленные родственники, и особо интимные собутыльники начинают усматривать в реальности признаки просветления, раскаяния, и даже, может быть, катарсиса.

И те, и другие, возможно, правы. И тогда эта амбивалентная правота всего лишь следствие некоего жизненного закона, закона всеобщего уравновешивания, когда талант уравновешивается бездарностью, бессмысленная справедливость выгодным конформизмом, жизнь смертью, и т. д. Люблю, когда врут – утверждал Достоевский иной раз. Потому, как всякая ложь очень уж говорящая правду некую вещь. Вот и Кафка отмечал: ложь служит истине. Это так, но и истина служит лжи. Все в комплоте, и в минуту озарения вдруг догадываешься: без какого-нибудь писателя Пупкина нельзя быть в литературе Пушкину, без ненавидимой Набоковым «пульпы» невозможен сам Набоков, без неотмеченных лаврами Селина или Платонова не может быть лауреатки Елинек. Но верно и другое. Не только без Шекспира и Сервантеса, и уже перечисленных гениев, но также и без не слишком пиаром обласканных, и не для денег рожденных обладателей литературного дара, в печали несущих свой крест избранности правдой, никак не может быть сонма трудящихся цеха литературной лжи. То есть, без Гоголя не может быть и милорда глупого, который, как с годами становится все яснее, нужен людям не меньше Гоголя. Такова, думается, некая отдельная истина, частная производная всемирной функции бытия.

В общем, литература, как и жизнь, это автопортрет человека – читателя. Не зеркало, нет, но именно автопортрет, самоинтерпретация. Не только писатель пишет всегда о себе, о чем бы ни писал, но и читатель, что бы он ни читал – читает о себе. Как говорится, все в комплоте. Люди, мы нужны друг другу! И даже не друг другу, а чему-то такому вроде нашего Я! Наше Я. Выражение, если вдуматься, далеко не бессмысленное. И даже «наше русское Я» не совсем лишенное содержания выражение, несмотря на всю этого Я призрачность. Ноль – то еще значение. Его еще заработать надо!

Но еще немного о литературных премиях. Похоже на то, что члены жюри, эти премии распределяющие, стоят именно на тех же позициях, что и были изложены выше. Что нобелевку, что буккеровку выделяют тому или иному счастливцу, никак не забывая о законе всеобщего уравновешивания, который, в свою очередь, каким-то образом завязан на нормальный закон распределения имени Гаусса. Типа, случайности, конечно, далеко не так уж, чтобы случайны, но некоторые случайности случайны действительно. Но эти излишне случайные случайности в математике обычно отбрасывают, как незначащие для понимания мира, а в литературе они-то как раз и есть первые претенденты на получение чека на деньги и талона на славу (часто фальшивых). Чтобы, как говорится, ни в Сочи, ни в Красную армию! Чтобы и не попса, и не классика! Ни уму, ни сердцу! Но случайности – они на то и случайны, что даже среди лауреатов литературных премий попадаются иногда настоящие художники, неизвестные при этом массовому читателю (как художники) ни в малейшей степени, вне зависимости от тишины, или громкости (Бродский) имени триумфатора.

Как видите, отметка о букеровском лауреатстве на книге Олега Павлова «В безбожных переулках» вызвала во мне противоречивые чувства. Тем более, что отрывки из этой книги я читал еще несколько лет назад в Топосе, и, позавидовав таланту автора, умеющему вложить между строк текста нечто, превращающее пугающе непретенциозный рассказ-воспоминание о детстве в искусство, отметил для себя, что такая книга не имеет никаких шансов пробиться в лауреаты. Ни малейших. И одновременно эта очевидная нелауреатоспособность парадоксально допускала единичный, однократный казус выпадения суетной удачи на долю заведомого «чужого-на-этом-празднике-жизни».

Время формирует людей, но и люди формируют время. Не только, и не столько свое, сколько будущее. Это понятно. Память остается о каждом, и она есть, прежде всего, то время, которое мы все вместе оставляем следующим, грубо говоря, поколениям. Сами же мы живем во времени, оставленном в наследство нам. Всегдашняя наша российская неустроенность говорит нам о том, что мы наследники вечно промотавшихся отцов. Говорит, да мы не слышим, и нет у нас «насмешки горькой обманутого сына», потому, наверное, что время все-таки непрерывно, процесс вечного проматывания – это процесс, и мы, собственно, давно уже, – да сыздетства! – ничего такого хорошего от предыдущих периодов не ждали. Единственно, что мы не можем ни забыть, ни простить судьбе, так это своего детства. Именно в детстве нам, еще таким без-кожи-существам жизнь предъявляет обвинения, а потом и неопровержимые доказательства нашей вины и преступной сущности. А потом мы взрослеем, и это время-судья оказывается вдруг материальным и моральным банкротом, попросту ничем, пустотой, и не важно, какой социальный статус был у тех реальных людей, что окружали нас в детстве. Если, конечно, речь идет о России.

Олег Павлов

Герои книги Олега Павлова понятно какие. Обычные для романа о детстве персонажи. Мать и Отец, дед, бабушки, соседи, сестра, и другие, «посторонние», так сказать. А также Москва, Киев, дома, мокрый снег, холод, явно Брежнев, и неявно Сталин. Сумерки. Вино. Папиросы. Повествование медленное, тягучее, и книга кажется по объему гораздо больше реального своего объема. Традиционный нарратив. С традиционным вполне писательским прилежанием и старанием, таким явным выписывается, изображается, конструируется та, давняя, жалкая жизнь. Но дело не в прилежании и старании, эффект воздействия необъясним, и это, конечно, на площади писательской работорговли не плюс. Внешнее слишком, вызывающе буднично, внутреннее не формулируемо, и труднодоступно, и нетрагически безрадостно. Дед – генерал в отставке, и бабушка – бывшая судья на пенсии, генеральские штаны с лампасами, Брежнев в телевизоре. Какая тоска! Потому что мы-то знаем, что все это не понятно зачем, все детали, генеральство, судейство, прожитые жизни, служение, и даже город Киев. Все это случайно, необязательно, все исчезнет почти без следа в том времени, каковое будет оставлено на жизнь внуку, рассказчику. Это русское ничто через поколение будет уже юридически оформлено, а историческая оценка – поражение в холодной войне – только запутает всю историю. Да не было ничего. Ни войны, ни генеральства, ни судейства, ни Киева с Москвой, ни отца, ни матери. Только обрывки дурного, похмельного сознания, упорно навязываемые ребенку как реальность, яд серой тоски как некий эликсир жизни, потому что альтернатива-то одна – смертельное падение с качелей в черно-белой зимней московской ночи, или петля из собственного шарфа. Качели для меня символ и знак как раз вечного русского неравновесия. Потому что бывают ложь и ложь, абсурд и абсурд, и эта фразочка Достоевского – «люблю, когда врут» – она такая какая-то уж слишком общечеловеческая, а в русском своем варианте должна бы звучать иначе, а именно: не люблю, когда врут.

Ведь, в чём же тогда смысл, если всё случайно, необязательно, и так одновременно мучительно? А вот именно в жестокости мнимого, пустого, постороннего и есть вся метафизика русской тоски. И еще в том, что отец и мать – это Отец и Мать. Воскресить их невозможно, но преодолеть необязательность, дурноту их, в общем-то, всегда неизвестной жизни, эту дурноту отвергая, не признавая, бунтуя против нее – путь. Путь, пойти по которому стоит не только ради себя. Ведь если когда-нибудь, хоть через тысячу лет русская равнина перестанет быть территорией господства холодной, жестокой и бессмысленной лжи – это и будет настоящее воскрешение отцов и наделение их временем, пусть и прошедшим.

Таков мой автопортрет читателя в случае книги Олега Павлова «В безбожных переулках». Говорят, кстати, что Безбожный переулок в Москве опять переименовали в Протопоповский. Это жаль, хотя и в духе времени. Протопоп – это все-таки чин. Чины нынче опять в рост пошли. Но ведь что такое «безбожный»? Это и бессовестный, бесстыдный, нагло-лживый. Но и брошенный, оставленный Богом, проклятый и забытый.



Вернуться к обычной версии статьи