сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 07/09/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

К портрету Лермонтова

Петр Разумов (07/09/07)

В глазах – как на небе светло,
В душе её тёмно, как в море!

1.

Мне кажется, что поэзия Лермонтова гомосексуальна (ограничусь такой формулировкой). Это открытие (моё личное открытие) ничего не меняет, но заключение это – из опыта чтения, из самого письма, которое выдаёт такое, чего на самом деле (то есть в реальном опыте говорящего), может быть, и не было. Я не хочу объективировать своё подозрение, не хочу обращаться к лермонтовской биографии (вернее, тем скудным сведениям, которые ещё можно так или иначе добыть). Столько официального и посредственного вранья наросло за эти годы. Хотя странная история дуэли может быть понята именно через этот факт, хотя бы потому, что гомосексуалисты (и мемуары рисуют именно такой портрет – то желчь, то шарм) вызывают физиологическое неприятие и немотивированную (т. е. мотивированную исключительно телом) агрессию.

Важнее другое: та фигура, которая рождается из стиля, до того невиданного. И что это очень и очень может пригодиться теперь, когда «рынок эстетической продукции» перегружен примитивным мачизмом, который не что иное, как поиск своей скрытой (неоткрытой) идентичности (такой стоп-поиск), шоу с неверными ожиданиями, и это имеет страшные последствия, потому что разницы между Шишом Брянским и Шнуровым на самом деле нет – это травести без оснований, прежде всего – стилистических. Их бунт мотивирован исключительно непониманием, растерянностью. А сила – в слове, которое переводит то, что было телом (опытом тела) в достоверность искусства, в стиль, в сюжет, которые убеждают нас в своей правоте просто тем, что они есть.

2.

Все публицистические и академические сочинения о Лермонтове имеют один общий источник, и этот источник – статья Белинского «Стихотворения М. Лермонтова», по горячим следам обрисовавшего облик поэта, но верен ли он, правильно ли угадан?

Война и неразбериха (а была настоящая война за Лермонтова) выросли из необходимости Лермонтова защищать, отстаивать. А ведь аргументация нападавших была смехотворна, там было просто не то. Вот слова Жуковского из статьи «О поэте и современном его значении»: «Меланхолическая разочарованность Байрона, столь очаровательная в его изображениях и столь пленяющая глубокою (хотя иногда и вымышленною) грустью поэта, истощившись в приторных подражаниях, уступила место равнодушию, которое уже не презрение и не богохульный бунт гордости (в них есть еще что-то поэтическое, потому что есть сила), а пошлая расслабленность души, произведенная не бурею страстей и не бедствиями жизни, а просто неспособностью верить, любить, постигать высокое, неспособностью предаваться какому бы то ни было очарованию».

Белинский из такого представления о Лермонтове другой стороны может извлечь только противоположное. Об «И скучно и грустно» он пишет: «Страшен этот глухой, могильный голос подземного страдания, нездешней муки, этот потрясающий душу реквием всех надежд, всех чувств человеческих, всех обаяний жизни! От него содрогается человеческая природа, стынет кровь в жилах и прежний светлый образ жизни представляется отвратительным скелетом, который душит нас в своих костяных объятиях, улыбается своими костяными челюстями и прижимается к устам нашим! Это не минута духовной дисгармонии, сердечного отчаяния: это – похоронная песня всей жизни! <…> «И скучно и грустно» из всех пьес Лермонтова обратила на себя особенную неприязнь старого поколения. Странные люди! Им все кажется, что поэзия должна выдумывать, а не быть жрицею истины, тешить побрякушками, а не греметь правдою! Им все кажется, что люди – дети, которых можно заговорить прибаутками или утешать сказочками! Они не хотят понять, что если кто кое-что знает, тот смеется над уверениями и поэта и моралиста, зная, что они сами им не верят. Такие правдивые представления того, что есть, кажутся нашим чудакам безнравственными. Питомцы Бульи и Жанлис, они думают, что истина сама по себе не есть высочайшая нравственность…»

Непонимание растёт как снежный ком. Знаменитая статья Владимира Соловьёва «Лермонтов», декадентская отповедь Мережковского «Лермонтов. Поэт сверхчеловечества». _ 1 За этим шумом (подлинно «шумом в канале связи») уже совсем не видно самого поэта и его поэзии, которые, как кажется, вообще про другое.

3.

Как мне представляется, Лермонтов не был романтиком (может быть в немецком, но не в байроническом смысле), не был пушкианцем (в своей скандальной оде на смерть Пушкина очарован Ленским, т. е. персонажем, а не поэтом – бесплотным духом письма или реальным обладателем бакенбард).

Пушкин - мужчина, и принадлежит мужской культуре XVIII века, в меру нравственной (по крайней мере на бумаге), в меру эмоциональной (Чацкий представляется автору «Капитанской дочки» недальновидным истериком), в меру религиозной (что-то вроде мировой религии: божество как эстетическая фигура, закон – как гуманитарная необходимость).

Лермонтов гусар, писал о Кавказе. Но это не романтизм. Это маргинальный мир. Т. е. максимально удалённый от «света» (свет у Лермонтова условное обозначение некой враждебной силы или среды – как в «Мцыри» вообще всё, включая природу и людей; «общественная проблематика» высосана из пальца, необходима демократам Белинскому и Герцену _ 2).

Только теперь мне открылось подлинное безразличие (а не желчность) автора «Журналиста, читателя и писателя» ко всему мирскому (по-русски – мерзкому), он был не обижен или не понят, а просто сознательно (?) выбрал путь ухода, неучастия в литературной (читай: общественной) жизни.

В «Разговоре книгопродавца с поэтом» пушкинский скупой хранитель скромен как влюблённый юноша, не соглашающийся отдать (показать) принадлежащее только ему. Гендерной же метафорой обозначены отношения писателя с фортуной («славой»): она ветрена. Только после, как декорация, тот «докучный звон», которому принадлежат и персонажи хора: чтец, невежда, глупец. Женщина, признанная адресатом, осуждается только за непонимание: «не чисто в них воображенье». И открывается сюжет, отвергнутый любовник: «она одна бы разумела», здесь и надежда, и фальшь той речи, которая себя выдаёт. И на прямое предложение (денег) поэт отвечает прозой (что и не зазорно).

У Лермонтова журналист - тонкий психолог, он заранее озабочен результатом, он угадывает настроение поэта, он приходит его навестить, прогнать «нарядную печаль» (как хорош этот нарциссический оборот!). Поэт же не в духе (что само по себе новость), Лермонтов не боится выставить его в какой-то досадной и неудобной позе, тем не менее вполне зеркальной, фигура хороша (как хороша кокетка). Журналист оказывается не деловым (т. е. по-пушкински трезвым) человеком, а плутом, торгующим «грязной водой», за которую платят не просто деньги (по-пушкински необходимое и должное), а платят ровно за возможное и невозможное. «О чём писать?» – вопрос в пику пушкинскому довольно сомнительному списку предметов вдохновения, вопрос небывалый, синонимичный вопросу: а кто я? Тематический ряд сменяет ряд психологический, где мотив оказывается важнее цели, а процесс сам по себе и есть поэзия. Но «странные творенья» не достаются свету, их герой с каким-то не менее странным наслаждением уничтожает (т. е. отказывается показать, но уже категорически, и уже совсем не как любовник, а как преступник). Диктует совесть, водит ум – всё новые, небывалые слова, немыслимые источники лирического, здесь даже не обида (это вообще мнимая для Лермонтова фигура), а какая-то позорная парадигма, в которой говорящий невольно оказывается жестоким душевным хирургом, отказывающимся от вскрытия. И самая желанная награда – ребёнка сон покойный (как это зловеще и как обезоруживающе звучит!), а не то дело, которому служишь. Такая присяга наоборот.

4.

То же и о Кавказе. Это, конечно, мир природы (девственной ли?), но не противопоставленный цивилизации (как в «Казаках» Толстого), а лишённый признаков цивилизации с её борьбой полов. Это своего рода убежище. Об этом «Утёс», где герой – женское нечто (тучка с женским же эпитетом). Стихотворение часто переворачивают в конец, находя говорящего в утёсе (мужской или вернее – отцовской фигуре).

Вообще мужские слёзы Лермонтов очень любит, плачут обычно бравые воины (усачи в «Валерике»), женские же слёзы ценятся мало («ей ничего не значит»: в «Завещании» плачет скорее смотрящий, чем воображаемый – истинно плачет, а девушка только получает укол, постскриптум).

Это универсальный механизм лермонтовской скрытности, когда картина дана как бы со стороны и усмотреть в ней того, кто говорит (или того, кто смотрит), бывает очень трудно. Из этого получается особый очень сильный эффект отстранённого сочувствия. До предела этот принцип доведён во «Сне» («В полдневный жар в долине Дагестана…»), где умерший (sic!) герой спит и видит сон о том, как видят его. Этот эксгибиционизм на самом деле не любование, а неузнавание себя в себе: такое расщепление личности, на которое способен только настоящий художник (в буквальном смысле), который видит не только всё, но и себя, причём сам оказывается то художником, то картиной. Это принцип кино, обнаруженный впервые.

Примечательна «Морская царевна». Пожалуй, это первая настоящая баллада, где поймана самая суть формы. То недоумение, которое рождает сюжет – это женская суть, тающая в руках поймавшего. Упрёк лишённой своей природы русалки непонятен, потому что только поражение от прикосновения к недоступному может быть объектом памяти, некой травмой, меняющей героя.

Похожий сюжет в «Дарах Терека». Здесь возбуждение происходит от прикосновения к женскому. Двое мужчин (один из них всё тот же старец, т. е. отец) не находят общего языка, пока один не предлагает другому чужое (и мёртвое, правда кровь не загустела – смерть в лермонтовском мире как что-то неполное, сон или пребывание в каком-то другом похожем состоянии, может быть, отсюда и страстное к ней влечение) женское тело, как подарок и залог. Противоположная ситуация в стихотворении «Листок», где умерший и неприкаянный (не нашедший покоя) отвергнут той, которая символизирует мир (в женском роде). И «Три пальмы», где на просьбу о любви бог отвечает уничтожением. Эти стихи гораздо более интересны и не так горячи, как прямые (т. е. на частном человеческом языке сказанные) инвективы божеству. Это потому, что божество не Пантократор, а нечто аморфное. Даже его пол непостоянен. Вообще Лермонтов не христианин и не платоник, а скорее мусульманин (райская песня из «Выхожу один я на дорогу…» – о любви, исполненная сладким голосом – не гурия ли это?), последователь метафизически довольно расплывчатой, но нравственно твёрдой воинской религии.

Гениальное «Вид гор из степей Козлова» наиболее полно вмещает лермонтовскую космологию. А космология (то, как мы понимаем пространство) – это почти религия, здесь Лермонтов проговаривается лучше, чем в заповеди (которая может быть нарушена – разве не об этой невозможности следовать собственному кодексу «Не верь себе») или даже молитве (лермонтовские молитвы скорее о человеке, чем об адресате).

Всё начинается с реплики, с вопроса, с неполного знания, требующего ответа, поступка, пусть даже сомнения. Как это не похоже на пушкинский спокойный пейзаж: «На холмах Грузии лежит ночная мгла; Шумит Арагва предо мною». Действие завершено – лежит – и протяжённо – шумит, природа имеет женские формы и говорящий чувствует свою над нею власть – предо мною. У Лермонтова даже в неподвижном предмете скрыто движение: «Аллах ли там среди пустыни Застывших волн воздвиг твердыни…». Природа дана в становлении, звёзды, всё ещё «кочующие с востока», упираются в преграду, происхождение которой двойственно: добрая ли это воля творца или козни дивов? Появление луны синонимично вопросу пилигрима: что там, в вышине? Ответ мирзы рисует космос как нечто дотворческое (здесь смертельная или даже дородовая угроза): «Потоков видел колыбель, Дохнул, и мёрзнул пар дыханья». Человеческие возможности сопротивления этой силе, как бы затаившейся в выси («дремлет гром над глубиною»), над миром организованным («где для орлов дороги нет») – это вера и дерзость существования («я проложил свой смелый след»), некий рациональный (познавательный) поступок, связанный с чалмой и именем последней звезды: Чатыдардаг. Здесь кончается словарь и букварь, остаётся только одно междометие и одна буква (как ответ, реакция на откровение): А!..

Это замечательные стихи, потому что в них нет инерции (которую предлагает канон). Как будто из жемчужной нити выдернули саму нить и на секунду (на момент восприятия) бусины задержались в состоянии невесомости, готовые рассыпаться в незначащий хаос, свой словесный и буквенный состав. Это чудо формы, лишённой признаков соединения.

5.

Всё гендерное Лермонтову дико (sic!), он только досадует и огрызается на своих женщин. И это вовсе не эгоизм или какая-то рефлексивная чёрствость, это отказ от связи, невступление.

В другом случае («Узник», «Соседка») – военный трофей, экзотическая история или нечто отвлечённо-натуралистическое («На светские цепи…»), где женщина обладает красотами дикой природы и нравственными качествами мужчины. Не говоря об откровенно двусмысленном «Как небеса, твой взор блистает…» или по-детски бесстыжем «Слышу ли голос твой…».

Эта инфантильная фигура очень важна. «Как милы мне твои улыбки молодые, И быстрые глаза, и кудри золотые…». Ребёнок и объект умиления, и некая подмена женщине, которая хороша только через это продолжение. Здесь не материнство, а, скорее, двойничество.

Другая фигура в «Казачьей колыбельной». Здесь младенец – центр мира, на периферии которого и опасный чеченец, которого отгоняет (тоже только как возможность) воин-отец (у Пушкина, скажем, в «Похоронной песне Иакинфа Маглановича», сын только продолжение отца, необходимое звено рода, который больше тела и земной жизни, через имя или оружие сын овладевает магической силой родителя и, взяв роль, замещает его в полной мере), и мать, отдаляющаяся от него по мере роста, возмужания. Её забота умилительна, но несколько чрезмерна: «Я седельце боевое Шёлком разошью». И впереди – только потеря (традиционный круг разомкнут, возвращение невозможно), только воспоминание о прежней идиллии, о невозможном единстве. И образок как памятка, но никак не залог. Самое же странное – это явление женщины, женского голоса – небывалое.

Кроме младенца (и как младенец) Лермонтов любуется боевыми товарищами (в том числе, и в первую очередь – черкесами), животными, растениями, атмосферными явлениями и небесными телами. И в этом чудо новой (постклассической) русской поэзии, в нежности и трогательности полуребёнка-полуженщины, живущего в суровом мужском мире.

«Тучки небесные, вечные странники!» Разве это не обращение к своему телу, на котором тяжесть плоти, формы («нет у вас родины», в том числе тела и пола), не позволяющей ускользнуть, остыть («вечно холодные» – температурный эпитет тоже имеет телесную причину), освободиться.

Отсюда и нелюбовь к этой фигуре (вызванная, скорее, физиологией, а не эстетическими или теологическими причинами).

6.

Но что за чудо подлинный (а не мнимый, политический, как «Смерть поэта») шедевр – «Памяти А. И. Одоевского». Умирает вовсе не писатель (как в прекрасной оде Жуковского на смерть Пушкина), а человек, воин – «под бедною походною палаткой». Лермонтов описывает не высоколобого мыслителя и не перечисляет его траурных заслуг, он просто рисует портрет живого друга: «и звонкий детский смех, и речь живую». И катарсис, небывалая строчка: «Мир сердцу твоему, мой милый Саша!». В этом обращении Лермонтова больше, чем где бы то ни было. Дело даже не в революции стиля, а в той эмоции, которая впервые себя явила и уже навсегда – так покорить не умел никто и после Лермонтова.

Вот и ответ. Есть Пушкин, который всегда выбирает эстетический компромисс (знаменитые соразмерность и сообразность). Есть Жуковский, который воспроизводит канон. И есть совершенное безобразие – Лермонтов, который всё разрушает: отказавшись от литературы, он её создал. Это было новое слово, растворившее в себе классицизм, прорвавшее ткань упорядоченности, и новая эмоциональная культура, имевшая великое продолжение в Полонском, Фете, Блоке и Пастернаке. Целое направление поэзии выросло из этого психейного вещества, существующего и сегодня – это послание лежит и в нашем кармане.

«А море Чёрное шумит не умолкая».

_____________________

Примечания

1. Заочная полемика Мережковского с Соловьёвым описана в работе Владимира Марковича (Маркович В. М. Миф о Лермонтове на рубеже XIX-XX веков. / Имя – Сюжет – Миф. Проблемы русского реализма: Межвуз. сб. / Под ред. Н. М. Герасимовой. – СПб., 1995).

2. В очерке «О развитии революционных идей в России» Герцен пишет: «Ничто не может с большей наглядностью свидетельствовать о перемене, произошедшей в умах с 1825 года, чем сравнение Пушкина с Лермонтовым. Пушкин, часто недовольный печальный, оскорбленный и полный негодования, все же готов заключить мир. Он желает его, он не теряет на него надежды; в его сердце не переставала звучать струна воспоминаний о временах императора Александра. Лермонтов же так свыкся с отчаяньем и враждебностью, что не только не искал выхода, но и не видел возможности борьбы или соглашения. Лермонтов никогда не знал надежды, он не жертвовал собой, ибо ничто не требовало этого самопожертвования. Он не шел, гордо неся голову, навстречу палачу, как Пестель и Рылеев, потому что не мог верить в действенность жертвы; он метнулся в сторону и погиб ни за что. <…> Все мы были слишком юны, чтобы принять участие в 14 декабря. Разбуженные этим великим днем, мы увидели лишь казни и изгнания. Вынужденные молчать, сдерживая слезы, мы научились, замыкаясь в себе, вынашивать свои мысли – и какие мысли! Это уже не были идеи просвещенного либерализма, идеи прогресса, – то были сомнения, отрицания, мысли, полные ярости. Свыкшись с этими чувствами, Лермонтов не мог найти спасения в лиризме, как находил его Пушкин. Он влачил тяжелый груз скептицизма через все свои мечты и наслаждения. Мужественная, печальная мысль всегда лежит на его челе, она сквозит во всех его стихах. Это не отвлеченная мысль, стремящаяся украсить себя цветами поэзии; нет, раздумье Лермонтова – его поэзия, его мученье, его сила».

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я