сегодня: 20/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 31/08/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Художник

Анаит Григорян (31/08/07)

Начало

Окончание

Комиссию действительно организовали – правда, только через несколько месяцев, и состояла эта комиссия всего лишь из одного доктора, поскольку другого в Залесске просто не нашлось, а из районного центра ехать отказались. Начальник тамошней больницы, человек просвещённый и суровый, даже обругал администрацию школы «сборищем ослов» и разговаривать на эту тему отказался. Но всё-таки устроить дело удалось. Представили это как обязательный осмотр всех без исключения учеников школы на предмет психических отклонений. Директору пришлось обегать несколько инстанций, где у него, как у человека относительно честного и доброжелательного, было немало друзей, особенно среди женщин. Так что доказать им необходимость сего мероприятия большого труда не составило – в РОНО даже ухватились за эту мысль и предложили освидетельствовать все школы Залесска в количестве двух, но Геннадий Андреевич запротестовал.

– Всем же, в конце концов, известно, что в одиннадцатой и так учатся одни слабоумные. Такой сейчас век – на маленький город психов больше, чем обычных алкашей. А у меня обстановка в школе плохая. Рисунки по стенам. Учительница из-за портрета повесилась. И вообще…

История с портретом, давно уже превратившаяся в городскую легенду, произвела должное впечатление. Было решено вызывать настоящего психиатра, а не какого-нибудь там школьного психолога, и провести обследование. Потому что вдруг что, а если кого выявят, можно даже палату в клинике организовать. Сумасшедший дом в Залесске, как ни странно, имелся, правда больше он походил на вытрезвитель. Заправлял в нём Пётр Петрович Жижка, непонятно каким ветром занесённый в российскую провинцию чех, окончивший академию в Брно и весьма этим гордившийся. Он носил окладистую бороду и старомодное пенсне, делавшие его похожим на некое живое пусть не ископаемое, но что-то относящееся к позапрошлому веку. В противоположность своей благообразной внешности и славной фамилии Жижка был человеком испорченным, злым, вздорным, недоверчивым и к тому же имел весь набор малодушных пороков, которые способна привить иностранцу жизнь в нашем захолустье. В своей лечебнице он пользовался безраздельной властью и мучил и без того несчастных пациентов собственными методами лечения, которые больше походили на приёмы испанской инквизиции.

При этом Жижка был личностью развитой, много читал и часто цитировал преобразившимся в овощи пациентам Крафта-Эбинга, Ясперса и Ломброзо, оправдывая свои зверства методами этих титанов прошлого. Когда одна из не в меру проницательных медсестёр осторожно намекнула Петру Петровичу, что те времена уже давно прошли и психиатрия значительно шагнула вперёд, отказавшись от лечения шизофрении методом распиливания пополам мозолистого тела или инсулинового шока, Пётр Петрович на ней женился. Так он получил в своё полное распоряжение ещё одну пусть не совсем невинную, но вполне ещё чистую душу. Протесты жены было подавлять куда проще, нежели протесты подчинённой, и в скором времени Ирочка (история не сохранила её полных Ф. И. О.) превратилась в странное забитое существо, похожее больше на корову после лоботомии, чем на человека.

Однако превращать людей в недееспособных уродов (которыми они, по убеждению Петра Петровича, и без того уже являлись) было хоть и занимательно, но не слишком интересно. «ОВОЩествление живого человека», любил говаривать психиатр, «есть процесс весьма скучный, хотя и необходимый. Человеку в частности и человечеству в целом следовало бы показать, где его настоящее место, а то зарвались… и заврались тоже». Впрочем, жизнь Петра Петровича не всегда была такой однообразной. Однажды в клинику попал необычный «заключённый» – он помешался на почве классической музыки и воображал себя нотной тетрадью. Сутки напролёт безумец записывал на собственном теле свои произведения, доходя до того, что пером раздирал кожу в кровь (шариковой ручки он не признавал). Когда он поступил в больницу, то был весь чёрен от чернил и необычайно худ, так как в порыве вдохновения забывал о пище и прочих земных радостях.

Перво-наперво Пётр Петрович приказал его вымыть. Пациент яростно отбивался и плакал, крича, что его страницы размокнут, и тогда он погиб. Одному санитару он подбил глаз, другому прокусил ухо, но и это ему не помогло. Его мольбам никто не внял. Его отмыли дочиста, обнаружив к своему удивлению довольно интеллигентной внешности юношу с едва пробившимися белыми усиками и жидкими светлыми волосами.

– Ну что же, молодой человек, Вы, можно сказать, выдающийся случай! – Приветствовал его врач. – Но не волнуйтесь, методы у меня авторские, отработанные… Обязательно вылечим, ни на секунду, ни на вот столечко не сомневайтесь.

– Верните мне мои симфонии. – Отчеканил юноша, вперив в мучителя серо-стальной взгляд. – И будьте добры просушить мои страницы. И не на батарее, пожалуйста, а промокашкой.

– Ну-ну, – примирительно улыбнулся Пётр Петрович, – я и не таких умных обламывал. Не хорохорьтесь.

– Merde! – Выкрикнул «нотная тетрадь». – Идите к чёрту! Французская гвардия умирает, но не сдаётся! Вы с Вашими гнусными затеями провалитесь! Ублюдок!

Больше он ничего не сказал, но в тот момент прозвучала истинная правда – его случай действительно оказался в практике психиатра провальным. Не дождавшись овоществления, пациент разбил свою буйную голову об стену палаты, до смерти перепугав нескольких сокамерников. В процессе осуществления самоубийства он выкрикивал имена любимых композиторов и пытался насвистывать «Лунную сонату». Пётр Петрович, обнаружив его тело, долго сокрушался – если бы он уже не был доктором наук, он бы мог потерять на этом диссертацию. Родители умершего помимо прочего чуть не съели его заживо – они оказались людьми приличными, хотя и со странностями, и обвинили больницу в смерти единственного сына. Большей частью они были правы, но Жижка отбился, выставив их к тому же на всеобщее посмешище.

– Как вам не стыдно! – Скорбно закатив глаза, вещал он, заявившись на похороны. – Мы, врачи, вам жизни спасаем, а вы… Вы нам прямо в душу плюёте – да-да, не только мне, но и всему врачебному сообществу. Вы обвиняете нас в самом страшном – для врача особенно страшном. Мы трудимся в поте лица ради вас, а вы, стоит какому-нибудь сумасшедшему порешить себя, сразу бросаетесь обвинять в этом нас… Стыдно, стыдно, друзья!

Большинство пришедших с этим согласились – с врачами вообще все стараются от греха подальше дружить, потому что мало ли что… За долгие годы познавший все нюансы русского языка и российской души Жижка умел и даже любил этим пользоваться. Иной раз он находил в этом некое извращённое садистское удовлетворение: назначал пациентам жестокие процедуры, а потом сам же и жалел, и уверял в необходимости своего «вынужденного» зверства. Ему больше всего нравилось, когда истерзанная, искалеченная жертва сама же и бросалась ему в ноги, и просила прощения, благодаря за своё спасение. Что самое странное, Жижка временами и сам себя ухитрялся убедить в своей добродетельности, и в такие моменты он поднимался на самую высшую ступень любования собственными пороками. Вот такого человека и было решено вызвать для обследования учащихся школы №12, хотя все прекрасно понимали, что делается всё это только ради одного ученика – Михаила Екатеринославского, за это время успевшего уже нарисовать несколько новых портретов, но остерегавшегося их дарить.

Предложение Петра Петровича несказанно обрадовало. Он давно мечтал познакомиться с детьми и особенно с Михаилом, но не придёшь же просто так. Даже если ты используешь в своей работе достижения лучших инквизиторов и охотников за ведьмами, как-то несолидно заявляться в государственное учреждение с требованием выдать человека, которому едва минуло двенадцать лет. У него пару раз возникала мысль обставить всё официально, но все научно-бюрократические планы разбивались об мистический характер произошедшего, и Пётр Петрович, раздражённо махнув рукой, возвращался к своим алкоголикам. Вот если бы мальчишка рисовал на себе и воображал себя мольбертом… тогда бы можно было и без особого предложения его забрать. Но он, змей, использовал вполне обыденные поверхности и к тому же спрашивал разрешения. Короче говоря, был совершенно в этом плане безнадёжен.

Так что на осмотр Пётр Петрович явился в прекрасном расположении духа и в сопровождении пары пожилых медсестёр. Для работы ему был отведён злополучный кабинет математики, который Алла Павловна, ругаясь сквозь зубы последними словами, вымыла перед этим хлоркой, заявив, что после посещения «старого садиста» придётся драить не только пол, но и потолок, и вообще нелишним бы было пригласить экзорциста. В результате её яростной уборки со стен стёрлись все рисунки, но об этом никто особенно не сожалел – если Михаила признают вменяемым, он сделает новые, а если нет… то всё равно картины душевнобольного никакой школе репутации не составят. Так что одним ясным утром Пётр Петрович вошёл в девственно чистый кабинет, широко улыбаясь детям, построившимся вдоль стен как будто в ожидании расстрела. Лица большинства были скорбными, остальные смотрели недоброжелательно.

– Нет-нет, господа, куда же это годится! – Возмутился психиатр. – Я не смогу общаться со всеми одновременно. Да и вас тут слишком много – душно от вас. Выйдите-ка в коридор и заходите по одному, когда вас пригласят. С каждым из вас у меня состоится непродолжительная беседа, так что бояться нечего.

Дети, синхронно вздохнув и пожав плечами, поплелись в коридор. Краем глаза Пётр Петрович заметил в толпе худого сутулого мальчика, который двигался как будто во сне, чуждый всему происходящему. Он коротко посмотрел на врача, и в глазах его отразилась страшная тоска, но то была не земная тоска, вызванная чрезмерной несправедливостью скучной жизни, а тоска по чему-то такому далёкому и недостижимому, что по спине доктора забегали липкие мурашки. Он радостно подумал: «а вот и ты, голубчик», и приготовился ждать. Михаил между тем отвернулся и скользнул в дверной проём вслед за остальными. В голове его промелькнула мысль, что портрета Петра Петровича у него бы не получилось – даже если бы он очень постарался.

В коридоре его вдруг ухватила за плечо огромная, доисторического вида ручища и потащила в соседний кабинет. Она принадлежала школьному хулигану Аркадию с жуткой фамилией Бесхозный. За глаза его называли «бомжом», в глаза – обычно никак, потому как страх зачастую заставляет людей изъясняться нечленораздельно.

– Мишка! – Прорычал десятиклассник, встряхивая щуплое тело Михаила со всей своей звериной мощью. – Ты что, совсем охуел, маленький мудень?! Съёбывай отсюда по-быстрому! Эти пидорюги тебя в дурку упекут, будешь там всю оставшуюся жизнь слюни пускать и под себя сраться! Тебе это надо?! Съёбывай, говорю, по-быстрому!

Михаил, понявший из этой возмущённой речи только предлоги, ошарашенно уставился на Аркадия. Тот немного смутился, отпустил свою жертву, прошёлся взад-вперёд между партами и, тяжело вздохнув, попытался высказаться более доступно:

– В-ощем, Миша, в школе в-ощем люди неплохие, хотя все как один лохи и неудачники. Наша Верка Николавна спятила с твоей картины потому, что неудачницей оказалась, а ты по малолетке в ней богиню увидел. Где там богиня была, я не знаю – это ты у нас гений, я – человек простой. Но я знаю, на хуй, здесь только один человек на своём месте – хотя этой кобыле лучше бы командовать взводом ВДВ. Но так, на хуй, Бог распорядился. А у тебя талант, только ты этого, может быть, не осознаёшь и не ценишь. Ты, на хуй, как и всякий гений – в одном гений, а во всём остальном – законченный дебил. Они упекут тебя в дурку – ты хоть заметил, как это чмо в белом халате на тебя поглядывало? Оно сюда ради тебя приползло, будь уверен. И ради тебя его сюда вызвали. Червяк ёбаный…

– Знаю. – Коротко отозвался Михаил. – И даже понимаю. Но куда я уйду, Аркаша?

– На хуй! – Непроизвольно вырвалось у Аркадия, но он вовремя спохватился и сохранил рассудительность. – У меня батя в тайге. Я собирался, как школу закончу, туда податься. Что тебя тут держит? Бабка твоя, что ли? Бабка и так помрёт, Миш, и быстрее помрёт, если тебя сгноят в дурке. Ты хоть пойми, они из тебя сделают овощ… Как там, на хуй, про Пушкина было… «Великий был человек, а пропал, как заяц…». Тебя, Михаил Екатеринославский, ждёт такая же судьба. Так что предлагаю – съёбывай со мной хоть завтра в тайгу, и хуй они нас там найдут. Будешь свои картины на пнях малевать – я тебя обеспечу. Бабке твой записку оставишь – так, мол, и так – съебал твой внук в тайгу, к обеду не жди. Уладим, короче… а тут тебе оставаться никак нельзя.

– Спасибо. – Михаил покачал головой, и губы его вдруг тронула блаженная улыбка, почему-то заставившая Аркадия вспомнить легенду о юродивом, запустившем в Ивана Грозного куском сырого мяса. – Ты приземлённо мыслишь, Аркадий, хотя человек хороший. Я бы твой портрет нарисовал – ты бы с него не спятил. Но, может быть, на мир бы перестал смотреть так… так, как ты смотришь. Люди же ведь не такие, как ты думаешь, или как Алла Павловна… В людях есть прекрасное, и задача любого художника – показать им это… А большинство тех, кому дан талант, вместо красоты начинают воспевать уродство… Выворачивают всё наизнанку и называют этот ужас искусством. Разве смогу я среди тайги находишь человеческую красоту? Там и людей-то нет… Некому красоту показать там, Аркадий, там только в своей собственной раствориться можно, и забыть обо всём на свете… но я не этого хочу. Понимаешь ты? Не это мне нужно. Я о себе и так всё знаю. Мне другое нужно…

– Мишка, – в голосе двоечника вдруг засквозил неподдельный ужас, – а ты хоть понимаешь, что они от этой красоты могут вернее погибнуть, чем от уродства, а? И что, может, тебе как раз лучше в своей собственной красоте среди красоты таёжной сгинуть, нежели им… их же самих дарить, а?

– Это почему? – Искренне изумился художник. – Почему от красоты могут люди погибать?

– Да потому, что она, идеалист ты хуев, для них навсегда утеряна! – Заорал Бесхозный. – Навсегда! И им её не вернуть! Никогда! Никогда, на хуй! НЕ ВЕРНУТЬ!

Он замолчал, как будто чья-то ледяная рука схватила его за горло и принудила к соблюдению тишины. Аркадий подумал, что он бы, наверное, тоже сошёл с ума, если бы Михаил нарисовал его портрет, и всякий другой… Да, пожалуй, ни один человек не поступил бы так, как желал художник, и никогда бы не изменился. Люди вообще никогда не меняются. Какая разница, что им дано, если практически никто из них не способен этим воспользоваться?... А потом, когда их поезд ушёл, они сожалеют о прошлом и сокрушаются из-за своих поражений. Но, в любом случае, человек лучше спятит, пытаясь спрятаться от своего бессилия в безумии, лучше убьёт себя, но никогда не решится начать жизнь с начала. Михаилу придётся нарисовать сотни, тысячи портретов, убить сотни и тысячи людей, прежде чем он найдёт того или ту, у кого достанет сил прожить вторую жизнь… Всё это слишком сложно… Сотни и тысячи… Сотни, и тысячи, и, может быть, миллионы…

– Ах, вот вы где, юноши… – елейным голосом пропела медсестра, просунув в дверь свою черепашью голову, – а я вас в коридоре обыскалась. Кто из вас Аркадий Бесхозный?

– Я, я – Бесхозный, – Аркадий резко повернулся на каблуках и мысленно испепелил старуху, – иду.

Не оборачиваясь, он вышел прочь и навсегда исчез из жизни Михаила, портфель которого не раз прятал в сливном бачке женского туалета. О нём стоит сказать вдобавок только то, что история его осмотра стала впоследствии одной из любимых школьных баек. Мало того, что в его ответах не матерными были только предлоги, так он ещё и ухитрился плюнуть психиатру в глаз и ущипнуть за грудь одну из его ассистенток. На протяжении всего «допроса» он истерически хохотал и заявлял, что он – Наполеон Четвёртый, седьмая инкарнация Наполеона Шестого, а потому все задаваемые ему вопросы некорректны и допросчиков следует послать на эшафот или переехать поездом, как Анну Каренину. Как не странно, его всё же признали нормальным, хотя и немного слабоумным, и Аркадий, покинувший школу с гордо поднятой головой, больше в неё никогда не вернулся. По слухам, он окончательно спился и сгинул в одной из многочисленных залесских канав, хотя натуры романтические уверяли, что он действительно уехал в тайгу и до сих пор живёт там счастливо среди сосен и диких зверей.

Реализм же заключался в том, что на самом деле Пётр Петрович изначально не собирался признавать невменяемым никого, кроме таинственного художника. Он отпустил с миром даже бледную черноволосую девочку, на все вопросы упрямо твердившую: «Доктор, у Вас сметана в глазах», и под конец вдруг заявившую, что она спит, скрестив на груди руки, потому что не боится смерти. Через несколько лет девочка, к тому времени уже молодая женщина, удавив свою новорожденную дочь носовым платком, кинулась в омут, но до конца жизни считалась абсолютно дееспособной и для общества безопасной, хотя и носовой платок, и омут можно было предугадать в то ясное утро, когда она стояла перед «комиссией», нервно теребя подол ситцевого платья. Конечно, нельзя сказать, что школа №12 была населена невротиками, истеричками и маньяками, как Петербург Достоевского, но пара-тройка заслуживающих внимания учеников в ней всё же имелась. Пётр Петрович пропустил их нарочно – то ли оставляя задел на будущее, то ли слишком увлечённый мыслями о юном художнике.

Михаила, несмотря на первую букву фамилии, вызвали последним. Он зашёл спокойно, как будто и так знал, чем всё должно закончиться. Даже перестал сутулиться. Пётр Петрович милостиво улыбнулся ему и указал на стул, стоявший в центре кабинета. Стулу не хватало разве что заострённых деревянных шипов, чтобы назваться полноценным креслом допроса. Мальчик, тихо улыбнувшись, уселся и напряжённо посмотрел на комиссию. Одна из медсестёр не выдержала и опустила глаза.

– Так зачем же не пошли в актрисы? – Вдруг обратился к ней Михаил. – Ведь был же шанс. Ведь хотели же, до боли хотели – и кого послушались? Себя предали и всю жизнь себе испортили, а могли бы всё начать сначала…

Женщина обомлела и опустила глаза ещё ниже. Пётр Петрович немного удивился, но его вывести из равновесия было куда сложнее – он принадлежал к той ничтожно маленькой категории людей, которые оказались в нужном месте в нужное время. У него не было сожалений насчёт прошлого и сомнений насчёт будущего – он всё уже давно рассчитал и продумал – кажется, с самого рождения был заложен в его организм некий особый план, который механизм его тела затем чётко исполнил.

– Давайте мы про актёров и актрис поговорим позже, голубчик. – Пётр Петрович выдавил из себя самую любезную улыбку из всех, на которые был только способен. – А пока Вы нам ответите на несколько простых вопросов. Договорились?

– Зачем отвечать? И так ведь всё ясно… – Михаил прикрыл глаза и стал казаться ещё более беззащитным, чем был на самом деле. – Я знаю, зачем Вы пришли. И Вы своего добьётесь, так что мне можно прямо сейчас собираться… Парадоксальная ситуация, Пётр Петрович… Я всегда думал, что делаю добро. А тут один человек натолкнул меня на мысль… И теперь я уже не так уверен. Вот ведь как можно измениться за одно мгновение – а Вы говорите, «портрет»…

– Это ты в каком смысле, Мишенька? – Пётр Петрович даже привстал из-за учительского стола. – Тебя никто в обратном и не обвиняет. Только ты, может быть, несколько неверно своё «добро» трактуешь, но я здесь именно для того, чтобы научить тебя, как правильно.

– Правильно, Пётр Петрович, это головой в петлю и на кладбище. Правильно – это из окна и об асфальт, а ещё лучше – в огонь, да такой, чтобы даже душа сгорела. Чтобы никакой реинкарнации не могло произойти. – Вдруг резко отчеканил Михаил. – Потому что мы сейчас в такое время живём… Мы живём сейчас в такое время, что красота пугает, а добро наводит на прескверные мысли. Если человек поступает по совести, то он – дурак… А если совершает подлость, то не вызывает у окружающих подозрений относительно своей нормальности. Так что мне, пожалуй, прямая дорога в Ваше заведение.

– Вот как… – Пётр Петрович сел на место и задумался. Захотелось забыть на время о тестах и каверзных вопросах и поговорить с мальчиком просто так… узнать о нём побольше. В конце концов, он и так уже не принадлежит реальности, так что отведённое для профессиональной беседы время можно потратить с бόльшим толком. Действительно этот экземпляр казался удивительным – удивительным для мира вообще, а не только для захолустного провинциального городка. Ради этой встречи можно было забыть о том, с каким скандалом Петра Петровича выгнали из клиники в родном Брно, неофициально запретив практиковать на территории Чешской Республики (кто-то там за него вступился, имени он уже не помнил). Всё можно было ради этого забыть. Всё забыть и…

– Ну что же ты такое говоришь, Михаил? Вроде бы уже взрослый человек, в четвёртом классе учишься. Я совсем не собираюсь забирать тебя в сумасшедший дом. В случае чего я просто дам некоторые рекомендации, раз ты такой умный мальчик, ты должен понимать…

– Вы меня не обманете… – Михаил недобро усмехнулся, и медсестра – та, что оказалась несостоявшейся актрисой, с горестным криком выбежала в коридор. – Мы же оба знаем, чего Вы хотите на самом деле, хотя Вы – всего лишь жалкий прислужник тех сил, которые люди называют «злыми». Когда я пришёл сюда, я и не предполагал, что такое возможно.

– Что именно возможно, Миша? – Пётр Петрович опять привстал, делая знак оставшейся медсестре, чтобы она заняла позицию у двери.

– Что старый облезлый чёрт сможет справиться с ангелом, конечно. – Миша снял очки и открыл глаза, в которых теперь уже совсем явственно светилось что-то далёкое и недостижимое – а, может быть, просто что-то давно потерянное.

– Ангелы существуют, Пётр Петрович, и раньше они без всякого труда проникали в подлунный мир, чтобы указывать душам людей правильный путь. Потому что от того, насколько хорошо пройдёт человек свой прижизненный путь, зависит и его новая жизнь – та, которую вы называете загробной. Она и есть – настоящая и вечная, как полагали древние, а тусклое существование смертных – лишь её тень. Но люди, увлечённые своими сиюминутными порывами, отказывались от начертанных Богом путей, и перестали использовать свои таланты, всё больше и больше теряя свой облик в погоне за материальным. Они сами поселили в своих душах боль и отчаяние, и тоску по пропавшей зря красоте. Эта боль слишком сильна, чтобы я мог её вылечить. Эта боль слишком сильна даже для моего небесного Отца, и потому Он оставил этот мир.

– Очень интересно. – Пётр Петрович улыбнулся уже совсем искренне. – Продолжайте, юноша. Значит, Вы у нас – ангел. Хорошо, хоть не Иисус Христос и не сам Боженька, а то бы оказался совсем банальный случай. Я, между прочим, сам верую и Вам советую. Так значит, ты, Миша, пришёл людей спасать? Указывать им на их недостатки, судить их и заставлять исправляться, так, да? А если не исправятся – тогда сразу в могилу… Интересная у Вас… Идеология.

– Да, именно так, Пётр Петрович, только оказывается, что от красоты люди могут погибать ещё скорее, чем от уродства. У меня, можно сказать, глаза сегодня открылись – а я думал, что ангелы всезнающи и всемогущи. Но это, пожалуй, из-за молодости. Мне всего шесть тысяч лет, а для ангела это очень мало. Да к тому же и воплотился я в несмышлёное дитя, а не во взрослого, как Вы сказали, человека. Думал, так смогу более тонкий подход к людям найти. Так что моё невежество в этом смысле вполне обосновано… и простительно.

– Значит, за один день весь шеститысячелетний опыт был опровергнут? – Прищурился Пётр Петрович. – Интересно, интересно, молодой человек. Очень интересно. Грош цена такому опыту, не находите?

– Нахожу. – Михаил кивнул. – Более того, грош цена всему божественному опыту, который насчитывает лет гораздо больше, чем какие-то там жалкие шесть тысяч. Если сейчас я назову Вам эту цифру, Вы по своему человеческому слабоумию не поверите или сразу рехнётесь, ведь грань между нормой и патологией так тонка… Вы, как врач, должны об этом знать. Но важен даже не сам срок – какая разница, через какой промежуток времени всё потерпит крах… Важна только Вечность, а если нет Вечности, то и смысла во всём нет… Во всём, понимаете? Во всём сразу… А Вечная Жизнь оказалась невозможной – не из-за происков Сатаны, но по глупости смертных, рвущихся ухватить побольше от краткого мига существования и забывших о том, что есть вещи гораздо более протяжённые, чем «настоящий момент». И Счастье Бессмертия, Счастье Порыва и Счастье Страсти оказалось бессильно перед счастьем краткого мига… Да, Бог создавал жизнь для Счастья, для Вечного Счастья, для Стремления к Нему… а получилось что? Получилось так, что в конце концов соглашаться есть смысл только с Дьяволом, ибо Он всегда оказывается прав. Получилось, что все блины пошли комом…

– Значит, ты меня, Миша, Дьяволом считаешь? (Пётр Петрович подумал, что ему такое сравнение очень даже лестно).

– Да что Вы ко мне то на «Вы», то на «ты»? Я же сказал, что никакой Вы не Дьявол. Дьяволу здесь делать нечего. Дьявол другими, более важными вещами занят, ему род человеческий губить не нужно – род человеческий сам себя погубит. И Ангелы, его защитники и помощники, помогут ему в этом, показав человечеству его истинное лицо – то, которое предназначалось Человеку Творцом.

– А не кажется ли тебе, Миша, это несколько… мелким, что ли? – Психиатр скорчил кислую мину. – Люди плачут о том, чего не добились в жизни… разве это – не меркантильные мечты и порывы, также недостойные Вечной Жизни? А? Что бы изменилось с того, если бы, к примеру, Нинель Михайловна стала актрисой, а не медсестрой? Что бы изменилось с того, если бы Ваша покойная Вера Николаевна стала великим математиком наподобие Ковалевской, а не обычной школьной учительницей? Многое бы, думаешь, изменилось?

В ответ на это Михаил угрюмо промолчал. В сущности, он не представлял, что ответить. Мелкие стремления – мелкие с точки зрения Вечности, но очень важные для отдельно взятого человека – они ведь и составляют фундамент существования в ином мире. Душа рассуждающего о «высоком» негодяя, мнящего себя художником или поэтом, с высшей точки зрения ничуть не дороже души хорошего плотника. Впрочем, души многих великих людей в этом смысле были не слишком чисты, хотя своими Творениями и сумели завоевать место в Вечности. Но не всякому же это дано, зато всякому дан его небольшой драгоценный талант, который люди столь презрительно отбрасывают. Да, конечно, многое бы изменилось, если бы Вера Николаевна или кто-то ещё стал именно тем, кем желал быть всем сердцем – фактически, изменилось бы всё.

– Фактически, изменилось бы всё. – Наконец медленно отозвался Михаил. – Вам легко рассуждать – Вы хотели стать живодёром и стали им, так что с Вами не поспоришь. С Вашей точки зрения я – просто маленький потенциальный преступник. И к тому же, как видите, очень удачная жертва – даже бабушку на свою защиту не призвал. А то она бы попортила Вам нервы.

– Ну-ну, юноша, не забывайтесь. – Пётр Петрович ухмыльнулся. – Никто же Вас действительно убивать не собирается. Насчёт потенциального преступника Вы тоже загнули, хотя… с вашим талантом и Вашей манией величия можете, конечно, в скором времени переквалифицироваться и в убийцу. Действительно, Миша, это же так нереально просто – убить с помощью портрета. Другой, конечно, скажет – глупое совпадение, нервная женщина… Но мы-то с Вами знаем, как обстоит дело. Вы и второго, и третьего убьёте, если дать Вам волю. В наш век, действительно, и ангелы звереют. Правильно я говорю?

– В каком-то смысле верно. – Михаил кивнул. – Хотя Вам всё равно не понять чаяний ангелов. Не доросли ещё. К концу Кали-Юги дорастёте, хотя только потому, что ангелы вконец измельчают… так что вряд ли это можно будет поставить Вам в заслугу. Но Вы всё равно же будете гордиться.

– То есть Ангелы не в четвёртом, а, к примеру, в первом классе будут учиться? Или будут рисовать не учительниц, а кого-нибудь поважнее, кто судьбами мира ворочает? А? Ответьте мне, Михаил…

На эту неуклюжую остроту Михаил тоже не среагировал. Он вообще как будто отключился и сидел, скорчившись на стуле и понурив голову. Пётр Петрович подождал немного, поглаживая ухоженными пальцами бороду, посмотрел на мальчишку то ли торжествующе, то ли разочарованно оттого, что добыча так легко сдалась, и, кивнув чему-то скрытому внутри, вышел, увлекая за собой медсестру.

Больше он в кабинет не вернулся. Михаил продолжал сидеть в одной позе, устремив помутневший взгляд в пол. Невозможно было угадать, что скрывается по ту сторону его мыслей – было ясно только, что это грусть – гораздо более сильная, чем мог испытывать обычный человеческий ребёнок. Грусть, боль, которую он носил с собой, как многие из нас носят в карманах всякие дорогие сердцу мелочи. Был ли он действительно ангелом? Этого он и сам толком не знал. Он знал только, что ангелы бывают, потому что не раз видел, как они, изумрудно-прозрачные, кружатся в предрассветной дымке. Впрочем, он видел много потусторонних существ и не всегда мог точно определить их видовую принадлежность – несмотря на усилия всех магов и просто исследователей Запредела, полной классификации до сих пор не существует. Люди – что с них взять… Они вечно ошибаются и принимают одно за другое, другое за что-то ещё и всё – не за то, чем оно на самом деле является.

Так что Михаил и сам допускал, что мог перепутать всё на свете, ведь так легко принять Демонов за Ангелов и наоборот, и очень легко перепутать самого себя с существом высшего порядка, когда ты так сильно выделяешься из толпы. Может быть, Михаил сейчас – несколько минут назад – сам оказался слишком слаб и не смог реализовать своё предназначение. Может быть, он сам только что проиграл, и это для него было правильным лезть в петлю или выбрасываться из окна… Они оформят все необходимые бумаги, убедят школьное руководство и его немногочисленных родственников (это не составит большого труда), а потом заберут его навсегда. И отнимут у него карандаши, краски и бумагу. И его история на этом закончится – на самом деле даже более бесславно, чем истории тех, кого он внутренне осуждал.

Скоро за окном начало темнеть. Ночь укладывалась на крыши домов, как огромная объевшаяся кошка – обволакивала их своим тяжёлым мохнатым телом, преображала своей властью предметы, играла тенями… Михаил устало прикрыл глаза. Нужно идти домой. Хотя какая разница – пропадёт ли он раньше или позже? Можно уйти в тайгу. В тайге он будет рисовать на деревьях красками из ягод и цветов. Он выживет среди дикости и безлюдья – если он ангел… А потом он выйдет из леса и принесёт красоту людям. И она их, может быть, убьёт. Или оживит. Можно убежать далеко – его здесь ничто не держит. Или остаться, подписав себе приговор… Михаил вздохнул. Если бы кто-то мог ему сказать, дать хоть какой-нибудь знак – правда ли всё, что он знает и видит, или ложь, насмешка бытия, сплошное издевательство Тех, Кто выше и сильнее человеческого рода. Если бы только кто-то сказал ему… Он бы уж точно поступил правильно. Ночь за окном уже вошла в полную силу – на затянутом тучами небе не было видно ни единой звезды, и месяц не плыл по нему, освещая идущим путь. В кабинете ярко светила одинокая ртутная лампа, подвешенная над доской, и её свет казался пошлым и жалким в сравнении с непроглядной ночной тьмой.

– Вечная Ночь, – тихо прошептал Михаил себе под нос, – Вечная Ночь – вот что сейчас опускается на мир. Она спеленает его, как младенца, заткнёт ему рот и тихо, без единого крика удавит.

Как по команде лампа замигала и погасла. Михаил почувствовал, как по щекам его катится что-то горячее и тёплое. Он удивился и дотронулся пальцами до лица – раньше он никогда не плакал. Он останется здесь – может быть, они увезут с собой уже его труп, лишённый бессмертной души. Может быть, никакого Михаила через несколько часов не будет – будет только мокрое пятно на асфальте, да несбывшиеся мечты… Он плакал страстно, но тихо – не так, как обычно плачут дети, потому что дети обычно дают волю слезам при свете дня и у всех на виду. Ночь принуждает к тишине. Она и её создания не любят лишнего шума – может быть, в каком-то смысле поэтому детям не место в Ночи. Даже детям ангелов. Михаил подумал, что всю жизнь он был счастлив оттого, что у него есть великий дар, а теперь он несчастен вполне соразмерно своему канувшему в Лету счастью. Встав, он подошёл к окну и растворил его, впустив кошку Ночи внутрь. Она вошла, проведя по его лицу и ладоням густой пушистой шерстью, и ему показалось, что нет ничего удивительного в том, что люди тонут в Ночи и пропадают в ней навеки. Ночь лучше дня и Дьявол ближе Бога… Он вскарабкался на карниз и посмотрел вниз – там ничего не было. Или, скорее, там было ничто. Ночь смахнула хвостом площадку с аккуратно начерченными на ней «классиками», проглотила гаражи, стоявшие в отдалении, уничтожила следы человеческой работы и человеческого варварства. Он зажмурился. Всё, всё сейчас кончится…

Позади с вероломным скрипом отворилась дверь, и Михаил обернулся. В проёме чернела могучая фигура Аллы Павловны, а за ней разливался во все стороны свет. Лица её видно не было, а то бы стало заметно, что и она по крайней мере пол дня сегодня проплакала.

– Что же, Миша, – Голос учительницы дрожал, но всё-таки вселенская чёрная кошка шарахнулась от него в окно, – кончено всё? Кончено, да?

– Не нужно разводить тут театр. – Вдруг выпалил Михаил, резво спрыгивая на пол. – Всё только начинается.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я