сегодня: 16/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 29/08/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Художник

Анаит Григорян (29/08/07)

– невозможная история, произошедшая в несуществующем городе Залесске –

Возможно, безупречность также несёт в себе печаль, просто несколько иного рода.

Клайв Баркер, «Восставший из Ада»

Наверное, всё началось с рисунков. Михаил рисовал везде – в тетрадях, на оборотах листов с контрольными, на партах, на стенах и даже на полу. Пользуясь тяжёлой и не совсем целой лестницей, он добирался до потолка. Балансировал на прохудившейся ступеньке и вытянутой до боли в мышцах рукой создавал свои шедевры. Короче говоря, он работал упрямо и с каким-то полубезумным фанатизмом. После трёх лет пребывания Михаила в школе во всём здании не осталось ни одного места, до которого бы не добралась его артистическая натура. Рисовал Михаил хорошо и местами гениально – по крайней мере, восхищались все, а директор, придерживавшийся либеральных взглядов, даже поощрял мальчика и водил в классы знакомых ценителей искусства. Они приходили, фотографировали, обсуждали и один раз даже написали об одарённом ребёнке в газету. Родители Михаила уже десять лет как лежали в могиле, угодив в какую-то нешуточную аварию, но бабушка, воспитывавшая его, была за внука даже очень счастлива. По правде говоря, сначала её несколько смущали разрисованные акварелью кастрюли и прочие предметы домашнего хозяйства, но с тех пор, как Михаилу объяснили некоторые нехитрые правила, всё окончательно вошло в мирное русло. Однако долго это всеобщее счастье не продлилось – в один прекрасный день Михаил нарисовал портрет своего классного руководителя и подарил его ей на день рождения. Это внешне совершенно невинное событие повлекло за собой череду трагических последствий, которые никак нельзя было предположить.

Портрет был весьма недурен – пастелью и в цвете, и удивительно похожий. Похожий просто до ужаса – может быть, именно поэтому чувствительная Вера Николаевна неожиданно впала от подарка сначала в каталепсический ступор, а потом её охватил неподдельный страх. Домашние стали замечать за ней лёгкие странности – то она подолгу запиралась в спальне, часами просиживая напротив висящего на стене портрета и бормоча всякую несуразицу, то залезала на подоконник и начинала выкрикивать оскорбления прохожим, чего раньше за ней никогда не водилось. Более того, Вера Николаевна, отличавшаяся раньше нравом тихим и застенчивым, вдруг изловила соседскую кошку, приладила к её хвосту связку консервных банок и выпустила бедное животное на улицу, где оно, истошно мяукая и грохоча нелепым украшением, крутилось по двору, а потом вылетело на проезжую часть и было задавлено машиной «скорой помощи». Вера Николаевна злобно хохотала и указывала на кровавое пятно дрожащим от восторга пальцем.

На работе она тоже сильно изменилась: невзлюбила сразу всех учеников и принялась направо и налево расставлять двойки и единицы. Один или два раза она даже ударила какую-то девочку линейкой по рукам только за то, что та не выполнила задания. Никто, даже либеральный директор, не могли её вразумить. За пару месяцев она окончательно вымоталась, изнурив себя собственным помешательством. «Портрет! Портрет!» – кричала несчастная женщина, просыпаясь по ночам в холодном поту. Включая свет дрожащей, покрытой влажными бусинами рукой, она вглядывалась в темнеющий прямоугольник картины. Портрет был как живой и буравил её насквозь холодными синими глазами – её глазами, и недобро усмехался ей её собственными губами. У нарисованной женщины был высокий восковой лоб и тяжёлые каштановые локоны, на бледных щеках играл нездоровый румянец, тонкие губы были плотно сомкнуты и изгибом своим почему-то навевали мысли о леди Макбет. Казалось, это лицо было высечено из цельной глыбы волшебного белого льда.

– Какая же я красивая, но и жуткая в то же время! – Восклицала Вера Николаевна, ощупывая точёными пальцами своё ставшее вдруг совершенно чужим лицо. – Как страшно жить с таким лицом! Пожалуй, меня могут и похитить… О, если бы меня только похитили! Как бы могла моя жизнь измениться тогда в одночасье! Боже! Но какая же я красивая! Страшно, какая красивая!

Временами она начинала танцевать, кружась по комнате и обхватив себя за плечи – её близким, если они заглядывали к ней в такие моменты, казалось, что Верочка вроде как замёрзла, но не обычным, а потусторонним холодом. Худая и кудрявая сестра Антонина бросалась в соседнюю комнату, притаскивала оттуда тяжёлый плед, и пыталась укутать Веру Николаевну, но та сбрасывала его и продолжала вертеться на месте, а потом внезапно замирала, кричала что-нибудь дикое и успокаивалась, уходила глубоко в себя, как будто внутри у неё открывалась чёрная непроглядная бездна. Антонина боялась, сокрушённо качала головой и удалялась прочь, читать детективы.

Так продолжалось почти год. Под конец Вера Николаевна начала уже совершенно определённо сходить с ума – то забывала, что говорила минуту назад, то путала предмет, который преподаёт, и начинала вместо алгебры читать десятиклассникам квантовую механику, которой отродясь не знала, то принималась ругаться по-арамейски. В её голове зарождались и рушились нигилистические и анархистские теории, вылезали из мутных глубин генетической памяти давно похороненные веками слова и даже отдельные фразы. Например, она в какие-то моменты совершенно точно знала, что сказал жрец Ньярлатхотеп перед алтарём Древних Богов и за какие слова он был обречён навеки остаться их рабом. Фраза была непечатной, но, поскольку никто в её окружении не знал древнеегипетского, она хотя бы никого не шокировала. Но всё же на родственников, друзей и знакомых напала от всего этого дремучая жуть – Верочка превращалась в другого, незнакомого человека, а, может быть, и не в человека вовсе. Пытались вынести злополучный портрет из её комнаты, но куда там – мало того, что женщина защищала его, как тигрица защищает свой выводок, так ещё и пригрозила самоубийством и действительно разгрызла себе запястья, когда портрет от неё спрятали. Жуть становилась всё плотнее и невыносимее, охватывая людей душным коконом и распространившись даже на школу.

Впрочем, на школу-то она как раз распространилась вполне закономерно. От Михаила начали шарахаться – никто уже не сомневался, что в сумасшествии учительницы повинен именно он. Вслух этого до поры до времени не высказывали, боясь прослыть суеверными невеждами, но на всякий случай отходили подальше. Может быть, если бы разобрались получше, беды бы сумели избежать – но люди во все времена страшатся того, что им непонятно. Хорошенькое дельце – в двадцать первом веке спятить из-за портрета, нарисованного учеником третьего класса! Кто же решится сунуться в такое запутанное и при пересказе довольно смехотворное дело?! Правда, директор однажды решился втайне от всех вызвать Михаила к себе в кабинет. Михаил пришёл, сжимая в руках несколько цветных карандашей и с выражением абсолютного бесстрашия на лице.

– Это что ж ты, Миша, – начал директор, пугаясь внезапно напавшего косноязычия, – что же ты людей пугаешь? Разве это хорошо? Разве мы тебя этому здесь учим?

– Никого я не пугаю, Геннадий Андреевич. – Искренне удивился Михаил. – Они меня сами начали бояться, я никому ничего не делал. Честное слово.

– Ну а что же ты… – Директор смутился на миг и вдруг вспылил. – Ну а портрет, портрет Веры Николаевны кто изобразил?! Не ты разве?! Она от твоего портрета тронулась – неевклидовой геометрии пятиклашек учит! А говоришь – «не пугаю»! Ты мне скажи, Миша, кто тебя надоумил? Честное слово, я тебя ругать не стану.

– Ах, портрет… – многозначительно протянул мальчик, сразу став серьёзным, – это я сам себя надоумил, Геннадий Андреевич. Красивый портрет получился, мне самому нравится. Первый раз мне человек удался – это стенки легко домовыми и русалками разрисовывать… они, конечно, не совсем выдуманные… но всё же нечисть, ненастоящие, что с них взять… души у них как таковой нет. Понимаете, в чём разница? Человеку душа от Бога дана, а эти только от души человеческой питаются, а собственным существованием не обладают. Как их изобразишь, так и будет правильно… никто не придерётся. А вот живого человека за самую душу ухватить и на бумаге запечатлеть – такое не каждый сможет. И не каждый на это решится – это Вы тоже учтите. Так что я этим портретом горжусь, как своим первым опытом. Можно сказать, что я в свои годы ту грань переступил, за которой остальные могут всю жизнь протоптаться. Что до самой Веры Николаевны, то с ней всё ясно – она просто-напросто себя настоящую увидела и ужаснулась. Как такая богиня египетская в душных школьных стенах оказалась и преподаёт какую-то паршивую математику – от этого, пожалуй, спятишь… Впрочем, я ведь совсем на другое рассчитывал – может быть, и её хотел за ту грань перевести. А она, видите ли, совсем другую перешагнула…

Геннадий Андреевич, человек пожилой и несообразно занимаемой должности умный, от таких слов из уст третьеклассника немного онемел и только махнул рукой, отпуская Михаила бегать дальше по школьным коридорам. Получилось, конечно, до неприличия скомкано, но что ещё мог он сделать, столкнувшись с такой странной раскольниковской логикой? «Грань переступить», это надо же… Разговор его обескуражил, но вместе с тем и обрадовал – каждый учитель в глубине души надеется встретить гениального ученика, которым сможет обессмертить своё имя. Вот будут потом говорить: «Михаил Екатеринославский, выдающийся русский философ и художник, учился в школе №12 города Залесска, где директором был Геннадий Андреевич Подгорный». Директор внутренне улыбнулся. Ничего, что мальчик со странностями – в конце концов, все великие были немного того… и не нашего ума это дело. А Вера Николаевна… да чёрт с ней, с Верой Николаевной, действительно, за каким рожном она с лицом египетской красавицы в Пед.Ун. пошла? Могла бы сердца завоёвывать… Сама виновата. К тому же искусство требует жертв.

Но этим коротким эпизодом дело не исчерпалось. В один прекрасный день, а, вернее, в довольно пасмурный январский полдень, когда с неба падали белые холодные хлопья, в класс, где прилежно занимались географией Михаил и ещё двадцать его сверстников, ворвалась десятиклассница Карина Бестужева и, сделав жуткие глаза, закричала:

– Вера Николаевна повесилась, слышали?! У себя в спальне, перед ПОРТРЕТОМ! На бельевой верёвке!

Географичка хотела было задержать Карину и вразумить её, что при маленьких детях такие вещи лучше не говорить, но та уже унеслась со своей новостью дальше. Класс – к тому времени уже четвёртый – остолбенел. Четвероклассники, между прочим – совсем не такие маленькие дети, какими их полагают взрослые, и довольно много чего понимают, а некоторые умеют и делать выводы. Насчёт портрета они, конечно, были в курсе – сами сидели за расписанными Михаилом партами. Оттуда равнодушно-проницательно таращились неземные твари, рождённые то ли неудержимой детской фантазией, то ли испарениями болот, окружавших Залесск плотным кольцом. Медленно глаза детей оборотились к Михаилу, который с невозмутимым видом водил карандашом по контурной карте. Шок окружающих его нисколько не трогал, и даже как будто некое злорадное торжество на миг отразилось на его лице… но это, скорее, были уже домыслы.

Веру Николаевну похоронили без происшествий – только сестра её во время речи священника вдруг ни с того ни с сего вскочила, выкрикнула несколько неразборчивых фраз и убежала прочь, после чего куда-то пропала. Где она ходила, никому известно не было, но через два дня возвратилась домой поздней ночью – вся оборванная и поцарапанная, сорвала со стены проклятый портрет и изорвала его в клочья, после чего впала в продолжительную истерику. Оно и понятно – потерять любимую сестру из-за такой безделицы. О Михаиле, впрочем, Антонина, не вспоминала. То ли боялась, то ли и правда сомневалась в его причастности. Зато быстро вспомнили о нём остальные – главным образом из-за того, что в письменном столе покойной обнаружилась предсмертная записка, где каллиграфическим почерком было выведено:

«Я, Вера Николаевна Чистякова, прошу в моей смерти никого не винить, в особенности мой портрет, висящий на стене у меня в спальне, на который все в последнее время так ополчились и принялись ни с того, ни с сего возводить напраслину. Портрет этот – всё, что есть во мне хорошего и прекрасного, в нём и только в нём отражено моё настоящее, ничем не замутнённое и не перепачканное житейскими дрязгами “Я”. Всё остальное, что окружающие видели во мне каждый день, была я ненастоящая, а только фикция, пустая оболочка, не представляющая никакой ценности. Мне Богом от рождения было дано то чудное “Я”, которое сумел разглядеть гениальный ребёнок. Я сама виновата, что не использовала свои таланты и душевные силы по назначению, а опустилась вместо этого на уровень рядовой учительницы, не способной и самого талантливого человека научить азам своего предмета. Не печальтесь обо мне и не плачьте, я сама во всём виновата. Почаще смотрите на меня настоящую и вспоминайте – в будущей жизни постараюсь реализовать себя полностью. Всегда ваша Верочка».

– Да где это видано?! – Возмущённо кричала мать Веры Николаевны, сухонькая и бойкая старушонка с пронзительными, как у ястреба, синими глазами. – Чем эта дура себе не понравилась?! Ей было всё дано – и красота, и ум, и чем в конце концов плоха профессия учителя?! Как будто в Древней Греции почитали кого больше учителей?! Дура, дура, Верка, всё сокрушалась, что никого за свою жизнь не обогрела и не приголубила – да неужто люди этого заслуживают?!! Жила бы и жила в своё удовольствие, и никого бы не трогала – зачем было сразу в петлю?! Это всё портрет проклятый – в душу ей запал и силы из неё высосал! Четвертовать этого гения недоделанного мало!!! Завтра же пойду к директору их паскудной школы и потребую! Богом клянусь, потребую!!!...

На следующий день она действительно отправилась в школу и потребовала исключить Михаила или, ещё лучше, провести следствие и упечь мальчишку в колонию для несовершеннолетних без права рисования. Директор смотрел на неё недоумёнными глазами и беззвучно шевелил губами, не в силах ничего возразить (а что тут возразишь, когда у человека родная дочь удавилась в собственной комнате?), а старая женщина потрясала перед его внушительной физиономией костлявым кулаком и призывала на его лысую голову все кары небесные.

– Постойте, постойте, Ирина Борисовна, – наконец выдавил из себя директор, – Вы, может быть, всё же ошибаетесь. Я понимаю, Вы сейчас в таком состоянии, что бесполезно Вам что-либо доказывать, но это всё-таки маленький мальчик… Он, между прочим, очень прилежный ученик и к тому же круглый сирота. А Вы хотите добиться его исключения и даже заключения в… гм… под стражу. Не слишком ли это жестоко? Он же ведь не хотел в самом деле причинить Вашей дочери такой страшный вред, а со вполне благими намерениями сделал ей подарок на день рождения. И это уж совсем не его вина, что она так всё… восприняла. Может быть, у неё уже была предрасположенность…

– Не было у неё никакой предрасположенности! – Взбеленилась старушка. – Верочка у меня всегда была хорошей и послушной девочкой, не могла она вот так без повода помешаться! Это всё ваш Мишка, он сам больной и других заражает! А ну, вызовите его сюда!

– Но сейчас же идёт урок, – Геннадий Андреевич нервно глянул на часы и с удовлетворением отметил, что урок только начался, – Вам придётся подождать.

В глубине души он надеялся, что назойливая посетительница после его слов ретируется, но Ирина Борисовна, вдруг успокоившись и вся как-то съёжившись, уселась на стул у двери, приготовившись ждать столько, сколько потребуется. Директор принялся демонстративно перекладывать бумаги, хотя они были разобраны ещё с утра и разложены аккуратными кучками на глянцевой поверхности стола. Ему, конечно, с одной стороны очень хотелось защитить Михаила – всё же воспитать гения – это немало… К тому же Миша действительно был мальчиком послушным и ни за какими хулиганствами никогда замечен не был – собственно, рисование было единственным, что отличало его от прочих малолетних очкастых ботаников, прилежно выполнявших все до единого домашние задания и неизменно стоявших в сторонке, когда остальные дети бесились на переменах. Он был маленьким даже для своего возраста, неказистым, с вечно взъерошенными тёмными волосами и невыразительными глазами, скрытыми за толстыми стёклами очков. Ходил всегда в стиранных-перестиранных футболках и протёртых донельзя джинсах (школьную форму директор по своему либерализму отменил) и вызывал у взрослых приступы щемящей жалости. Рядом с Мишей даже вечно враждующие и на дух не переносившие друг друга люди вдруг находили общий язык и стремились совместными усилиями помочь бедному мальчику. Его руки вылизывали кусачие собаки, а сиамская кошка могла позволить ему погладить себя против шерсти. Короче говоря, было в нём что-то несомненно положительное и объединяющее – он умел видеть в людях красоту даже тогда, когда сами они её уже замечать разучились, и умел показать им это…

С другой стороны, в Михаиле было и что-то жуткое – и оно было связано с его умением видеть в других эту самую красоту. Потому что это качество, увиденное малолеткой, пробуждало в людях какую-то неземную тоску, и после встреч с ним они часто размышляли о том, как бесцельна и никчемна была вся их прошлая жизнь. Как будто вся Вселенная смеялась в лицо такому человеку, высовывала язык и приговаривала: «А ведь мог же, мог… а не смог!» И вот теперь Михаил нарисовал портрет, в котором запечатлел сокровенную и прекрасную сущность женщины, и свёл этим женщину с ума. Кем воображала себя Вера Николаевна в безумных грёзах? Царицей Савской? Клеопатрой? Нефертити? Чёрт знает кем она представляла себя, всё больше и больше выпадая из реальности, которой принадлежала… Кто в конце концов удавился на бельевой верёвке, столь прозаически и пошло окончив свою жизнь? Был ли это живой, чувствующий человек, или пустая шелуха, оболочка, потерянная душой на своём пути в запредельное?

Может быть, было даже что-то ненормально-прекрасное во всём произошедшем, и страшноватый талант Михаила можно бы было полюбить и поприветствовать, но Геннадий Андреевич обладал не настолько широкими взглядами. Его свободомыслие ограничивалось рамками приличия, принятыми в обществе, а потому оставалось довольно узколобым. Впрочем, кем нужно было быть, чтобы признать эту шизофреническую красоту, которая могла ужасать окружающих и даже их убивать? Хмыкнув, он посмотрел на притулившуюся у двери Ирину Борисовну. В её замершей позе ему почудилось что-то угрожающее, и он поспешно отвёл глаза.

Через положенные сорок пять минут урок закончился, и Геннадий Андреевич, извлёкши из кармана пиджака дорогой сотовый телефон, набрал номер новой математички.

– Алло, Алла Павловна? Я бы попросил Вас на минуточку прислать Михаила Екатеринославского ко мне в кабинет.

– Он дежурный. – Сухо отрезала математичка так громко, что в директорском кабинете жалобно звякнули стёкла, – он доску моет.

– Я это… – Геннадий Андреевич признался себе, что робеет даже перед голосом Аллы Павловны, не что перед ней самой, – тут пришла мама Вашей трагически погибшей коллеги… насчёт портрета… Она бы хотела поговорить…

– Я слышала эту историю. – Алла Павловна рубила фразы, как дрова. – Чушь несусветная. Вы образованный человек. Вам не стыдно?

– Алла Павловна, я Вас очень-очень прошу, не как начальник, а по-человечески, – директор вздохнул, – ну она же волнуется…

На том конце отключились. Геннадий Андреевич виновато посмотрел на Ирину Борисовну: «мол, не вышло». В глубине души он был рад такому стечению обстоятельств – ну что ж, если учитель не хочет отпустить ученика, с того и взятки гладки. Старушка со временем забудет свои нелепые обвинения, и всё потечёт по-старому… В конце концов, это просто глупо… «Пока Михаил Екатеринославский не нарисует очередного портрета», мелькнуло в голове директора, «хотя, может быть, у Веры действительно была некая предрасположенность…». Но надежды прогрессивного педагога на лёгкое избавление не оправдались – спустя пару минут двери его кабинета распахнулись, и на пороге показался Михаил, а за ним – грозная фигура новой математички. От её вида вздрогнула даже Ирина Борисовна, которая секунду назад была готова врукопашную сразиться с Демоном, принявшим облик невинного ребёнка. Математичка была высокой, ещё совсем не старой женщиной с мощным телом натурщицы Рубенса. Она была одета в серый брючный костюм, подчёркивавший все изгибы её статной фигуры, густые непослушные волосы были собраны на затылке в тугую кичку, а на нос водружены очки с такими непомерно громадными стёклами, что их обладательница немного смахивала на стрекозу. Если точнее, то на очень рассерженную стрекозу.

– Мы… – пролепетал директор, мечтая о том, чтобы как-нибудь провалиться под землю и проклиная себя за то, что, не глядя, принял на работу дочь знакомой своей мамы. – Вот, собственно, Михаил, Ирина Борисовна. Можете с ним поговорить.

Ирина Борисовна ещё больше притихла и внимательно посмотрела на «обидчика». Мальчик действительно выглядел жалким и беззащитным, и ей на мгновение стало стыдно, что из-за неё разгорелся весь этот сыр-бор. В конце концов, у Верочки действительно могла быть склонность… в детстве она ходила по улице, перепрыгивая все трещины в асфальте, а когда случайно попадала ногой в выбоину, то заливалась горючими слезами. Может быть, это и правда было не совсем нормально, кто его знает… С другой стороны… Она вгляделась в Михаила ещё пристальнее. Тот смотрел на неё не мигая – на его лице не отражалось совсем никаких эмоций – ни закономерного в подобной ситуации страха, ни насмешки – ничего. Как будто смотрела пустота, а не человек – если пустота вообще могла смотреть… Ирина Борисовна встала, подошла к мальчику почти вплотную и вдруг сказала совсем не то, что планировала:

– Ты, Миша, признаёшь, что это из-за твоего рисунка повесилась моя дочь?

Даже Алла Павловна от такого онемела, но Михаил ответил по своему обыкновению спокойно и не по возрасту рассудительно:

– Признаю. Только я сделал это не по злому умыслу… хотел человеку показать, какой он есть на самом деле. Специально выбрал Веру Николаевну, а не какого-нибудь монстра, который бы мог от своей настоящей души прийти в ужас… Ведь есть же души страшные, от которых хочется бежать куда глаза глядят, а не изучать их и тем более запечатлевать на бумаге. А у Веры Николаевны душа была прекрасная – только немного бытием загаженная, но это уже мелочи. Если бы она захотела, то быстро бы от всего этого отмылась… с болью, конечно – без боли от грязи не избавишься. Пришлось бы с себя в каком-то смысле кожу содрать – но это ничего, зажило бы… Хороший портрет. Я ещё раз повторю, что горжусь им… Думаю, его уже уничтожили, хотя лучше бы в могилу ей положили… Ей бы легче было на том свете пробиваться…

– Ах ты гадёныш!!! – Ирина Борисовна сорвалась на визг. – Да как ты смеешь о моей дочери… в прошедшем времени!!! Да я… Гадёныш, гадёныш, гадёныш!!!

Она замахнулась было на мальчонку, но Алла Павловна бросилась вперёд и, обхватив старую женщину своими железными руками, усадила её на место.

– Мракобесие! – Отчеканила математичка. – Как Вы смеете говорить такое ребёнку? Это же школа, а не сумасшедший дом!

– Вот именно! – Снова завелась Ирина Борисовна. – Вот именно! Его проверить нужно! Сосунок – а говорит, как взрослый… складнее взрослого! Его проверить нужно – у него точно что-то с головой! Он безумен! Может, из него второй Чикатило вырастет или ещё того хуже! Назначьте комиссию, Вы – директор школы, Вы можете! Поговорите с его родными! Они обязаны согласиться!

– Комиссию… ну, комиссию вообще-то можно. – Согласился директор, стараясь не обращать внимания на нахмурившуюся Аллу Павловну. – Можно проверить мальчика… по крайней мере, хуже от этого не будет.

– Меня признают сумасшедшим… – Вдруг упавшим голосом прошептал Михаил, – и исключат из школы… А потом отдадут в специальный интернат для таких, как я… и там я действительно сойду с ума… И всё для меня будет на этом кончено…

– Никуда они тебя не отдадут. – Алла Павловна сделала шаг вперёд, загородив своим телом малолетнего художника. – Если человек талантлив – это ещё не повод сгноить его в сумасшедшем доме. Михаил Петрович – примерный ученик и, к вашему сведению, свободная личность. А Вы считаете, что из-за какой-то истерички можно поломать ему жизнь. Это аморально, Геннадий Андреевич. Сами-то понимаете?

– Успокойтесь, Алла Павловна. – Директор решил наконец взять ситуацию под свой контроль. – Никто не собирается ломать мальчику жизнь. Если его проверят психиатры, никому от этого хуже не будет – может быть, он и правда болен и нуждается в лечении. Я, конечно же, не разделяю мнения глубокоуважаемой Ирины Борисовны, но считаю, что посмотреть его всё же стоит. Так будет спокойнее.

– Кому спокойнее? – Невозмутимо возразила математичка. – Вам или ему? Или покойной Вере Николаевне?

– И мне, и ему будет спокойнее, Алла Павловна. – Директор улыбнулся вымученной улыбкой. – Может быть, и Вере Николаевне на том свете. Наши психиатры – не крокодилы, живьём мальчика не съедят. Ну, может быть, пропишут ему какие-нибудь успокоительные, чтобы сам меньше пугался и других не пугал… Но не запрут же они его в сумасшедший дом, помилуйте. Для этого, кажется, нет никаких оснований…

– Не крокодилы, это точно. Зато бараны. – Алла Павловна недобро усмехнулась. – Я, к Вашему сведению, человек образованный и понимаю, что к чему. А Вы этот разговор ещё вспомните.

С этими словами Алла Павловна резко развернулась, всколыхнув густой от напряжения воздух, и совсем не женской походкой покинула кабинет начальника, увлекая за собой побледневшего от испуга Михаила. Директор виновато посмотрел на Ирину Борисовну.

– Вы не волнуйтесь, наша Алла Павловна – женщина с характером. В ней есть что-то даже от Александра Македонского. Или от Атиллы… Но комиссию мы вызовем, Вы не беспокойтесь. Так и вправду будет всем лучше – мало ли что…

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я