сегодня: 17/10/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 17/08/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Неравномерное солнце (конспекты бродяги)

Джаззоидт (17/08/07)

экстремальная спортожурналистика в поисках Наполненности

Начало

Окончание

Август

… и вскоре начинало холодать. Мне необходим был дом – мышц лица уже не оставалось. Кожа, потрескавшаяся, расползшаяся, хоть и сползлась обратно, могла треснуть в любой момент, треснуть с хрустом и треском, попросту обрушиться.

Я пью, блюю желчью и еле доползаю до больницы. Как всё изменилось! Я снова поносим, отвергнут и внушаю жалость. Жалости никому не нужны, и меня выписывают, едва сняв боли.

Падаю на колени, в асфальт, в лужу – самая приятная прохлада, отбрасываю мокрые волосы в сторону – подальше, подальше, встаю, иду, «нет преград человеческим возможностям» – «нет возможностей человеческим преградам».

Раз, два, три – лето пролетело, как гибкая пуля, гибкая пуля твоего безумия.

Раз, два, три – ничего не существует реально, кроме того, что ты жив. Но ты скоро умрёшь, ты не скоро умрёшь. Что это?

Когда мы ходили по равнине среди вспаханных в прошлом году полей, обдирая прошлогоднюю кукурузу и коноплю, увидели обрубленные конские ноги. Коричневые, с чёрными волосатыми копытами. Обрубленные по колено. «Что это?» – спросил он, вздрогнув. – «А, это! Ноги от коня», – ответил другой.

Заходы

Что я сделал? Вроде бы изначально я пошёл на работу к Томе, а работала она в прозрачной огороженной будочке телефонисткой. Я говорю: «Привет, Томочка!» Она говорит: «О, Новосёлов!» – «Я тебя подожду?» – «Ждать придётся долго». – «Пойду пока погуляю». Я пошёл, пошёл, ощутил кураж – снова было для чего жить – зашёл в супермаркет и вынес оттуда пол-литра перцовки и палку копчёной колбасы. Пошёл в сад и стал ждать – пить – есть. Помнится, затем рыскал в поисках туалета, ребята угостили меня водкой, я вернулся к месту работы Томы, но было ещё рано, тогда я прямо там, на вокзале, вынес из цокольного магазина бутылку крепкого красного вина и преподнёс её женщине вот этой. Бутылка несколько дней стояла на окне. И вот она освободилась (кто? бутылка?!), но ей ещё нужно было провести надомный урок французского, мы расстались на полтора часа, за которые из двух магазинов я вытащил упаковку варёной колбасы, бутылку коньяка, морковный сок и предложил снова всё это ей. «Зачем ты так тратишь деньги, тем более, что у тебя их нет?» – спросила она. – «Да ладно ты, всё это пыль!» – в запале воскликнул я. Потом мы лежали в саду и грелись под ясенями в при-усадьбе известного в прошлом Большого Поэта.

Мы расстались, и я, охреневая от пыльных крыльев свободы, снова завернул в супермаркет – бутылка коньяка, сыр. Я улёгся в подъезде.

Когда проснулся, меня трясло. Иссохшая мечта о воде. Я выползаю на негнущихся ногах во двор, через арку дальше на улицу, к мусорным бакам. Там закидывает разбросанные вокруг коробки и полиэтилен худая жилистая дворничиха в оранжевом жилете. «Извините, не знаете, где можно достать воды?» – «А что, плохо?» – «Дальше некуда!» – «Может, пива тогда?» – «Нет, просто воды». – «Щас я тебе куплю», – удивительно, но факт. Она уходит и возвращается с бутылочкой газировки. Я выпиваю единым махом. «Ну пойдём, – говорит она, – у меня здесь каморка недалеко, там прохладно, немного отойдёшь». – «А вода там есть?» – «Найдём».

– «Мне необходимо найти жильё, я , честно говоря, я умру скоро, если будет так продолжаться». – «Хорошо, ты можешь пока пожить у меня, а в понедельник пойдём в управление – дворники требуются, и жильё предоставляется. Как тебя зовут?» – «Сергей». – « , ну что ни рожа, то Серёжа, судьба у меня, что ли, такая…» – она рисует мне план, как найти её дом, даёт полтинник, и мы расходимся. Она – домой, я – «по делам».

Эта женщина живёт с двумя внуками в разделённой надвое комнатушке на этаже – общежитии, отданном в поселение дворникам. Они из Узбекистана, девочка – внучка – от одного папы – обладает характерной корейской внешностью, и маленький мальчик – от другого – с огромными карими глазами. Девочка закончила девятый класс и мечтает стать моделью, она идёт куда-то и приходит ночью с перекрашенными волосами и изменившейся причёской. Я имею возможность смотреть футбол по телику, чем и пользуюсь усердно. Места мало, но много души, поэтому всем хватает. Я усиленно жду понедельника. Мама детей погибла несколько лет назад в катастрофе, с тех пор они живут с Риммой. Римма пьёт, ей тяжело, она об этом усиленно говорит, когда выпьет, приходят соседи, курят её сигареты, пьют её водку и посмеиваются и уничтожают одним своим похабным присутствием эту душу. Она одинока, поэтому рада и такой компании. Она властна и просит, чтобы внучка намазала ей бутерброд и кроет её последними словами, что смущает даже похабщиков, и они вроде как собираются уходить, но ждут, когда она попросит их остаться. Она просит. Это их совместная игра. Я краду коньяк – бутылку за бутылкой – и пью, чтобы не чувствовать себя лишним и отягощением, но не получается. Я потею и впритык уставился в футбольный телевизор. «Куда ты пошёл?» – спрашивает Римма. – «А что?» – отвечаю. – «Да нет, просто интересно». – « » – думаю я и не получается не хлопнуть дверью.

– А вчера этот заходил – сиволапый – за вещами. А я ему говорю: приходи трезвый. Мы же с ним тут прожили год с лишним. Как он меня достал. А щас снова припёрся. Хорошо, что теперь у меня есть, кому меня защищать. Правда, сынок?

– Какой он сынок. Он взрослый мужик! – вмешивается в монолог внучка Юля. Она ревнует. Я её понимаю.

– Для тебя мужик, а для меня всё равно сынок.

На следующий день я знакомлюсь с «сиволапым». Его так прозвали за маленькие, недоразвитые кисти рук. Его зовут Сергей.

– Ну нет, я его не впущу! – заявляет Римма.

Потом они решают всё-таки выпить по бутылочке пивка. Мне пора уходить. У меня «деловая встреча». К тому же места ну уж слишком мало, чтобы для всех.

Я чертыхаюсь и попыхаюсь и подсчитываю взятые с холодильника купюры так, чтобы сходить в туалет, доехать до нужного места и ещё что-нибудь выпить. Я чувствую, что этот Серёжа задержится там, и что мне нужно будет уйти, поскольку попросту не останется свободного места, где бы можно было прилечь.

Возвращаясь обратно, стянув бутылку Амаретто и купив вафельный тортик, я, уже пьяный, возвращаюсь и застаю дислокацию той, которой и предполагал. Но куда мне идти? Ведь я уже устроился дворником и нужно протерпеть всего месяц – и мне дадут комнату. Но невозможно терпеть, чувствуя, какие мысли мелькают у них, самому переживая бешеный круговорот мыслей политики выживания. Но я всё-таки остаюсь честным – в первую очередь, нельзя травмировать детей…

– Ну что мы будем делать?! – заявляю с порога.

– Серёжа, но ведь он мой муж, – тянет пьяная Римма. – Смотри, Юлька ушла на всю ночь, мы ляжем в той комнате…

– Понятно. Муж – объелся груш. Ну что, муж, пошли поговорим.

– Пошли, – мы выходим и сидим во дворике.

– Будешь? – я достаю из-за пазухи Амаретто.

– Нет, – однозначно.

– Чё делать-то будем? Она же сама ничего не говорит, а я чувствую…

– …

– Давай так – пускай сама решит, кому из нас уходить. Как она скажет – так и будет.

– Согласен.

– Всё, пошли, – я готов, я всё прекрасно понимаю.

Я ухожу, забираю пакет с вещами и иду прямиком к Наталье. Она меня впускает и перед сном говорит:

– Не умирай.

– Ладно, не буду, – отвечаю.

Потом я два дня провёл в Римминой дворницкой, в подвале, где, составив коробки и стол, сделал лежанку и ел соль, читал Цвейга и курил, пока табак не закончился. Пришла Римма, я попросил её купить мне пачку, и Сергей принёс молча. Я пообещал, что завтра уйду. Я отлёживался в темноте, потому что стоило включить свет, и сознание бомбардировала огромная муха, летающая неизъяснимыми зигзагами. Я спал двое суток, отдохнул, положил ключик рядом с дверью – как договаривались – и пошёл на рынок, где работает Наташа. У меня вызрел новый план, опять-таки аэро-план, и я снова устремился.

– Не могу, понимаешь, Наташ, силы изнашиваешь. Не могу быть бомжом. Не смогу.

– Может, тебе к моей бабушке съездить? Есть у меня безумная бабушка, может, поживёшь у неё?

– Да, я насчёт этого пришёл.

– Будешь кофе?

– Кофе?

– Кофе.

– Да, тогда подожди, я сейчас приду.

– Куда?

– Сейчас в магазин сбегаю.

– За чем?

– Посмотрим. На что хватит.

– Давай, .

– .

– Давай, давай.

– Даю, даю.

Через пять минут я возвращаюсь с нарезанным куском сырокопчёной. И продаю грузчику диск за тридцатку. Беру бутылёк боярышника. Прихожу и запиваю его кофе. Мы обсуждаем возможность поездки.

– Только ты не пей!

– Не буду, милая!

– Да, и молчи про психушки и наркотики.

– Могила!

– Ну тогда я сейчас маме перезвоню.

– Зачем маме? Я готов ехать!

– Но никто, кроме тебя, пока не готов!

– Зачем так грустно, слышишь?

– Это ты лошадей гонишь! Что за колбаса?

– А хрен его… «Гусарская»…

– Да, хорошая колбаса. Я тоже в своё время сырокопчёностью баловалась.

– Наташ, так что насчёт бабушки?

– Бабушка жива, но безумна. При этом она безумно сильный человек. Чекист. Правое крыло генерала Коперника. Так и не дожившая до последнего непобедного салюта… потеряла ориентир в жизни, впала в депрессию, ушла в самовольное заточение.

– Мне нравится, когда ты такая послушная!

– Вот, возьми, пригодятся.

– Ну что ты, у меня пока есть.

– Ничего-ничего, у бабушки пригодятся.

И я к бабушке, чемпионке мира и Ленинградской области по обезбашенности.

– Тичх, тичх, – долбили украдкой колёса электрона, утягивающегося на границу с Псковщиной. Эта граница прям всем удолбала.

Опять вокзал, но другими глазами и вообще, ненадолго. Животная чудо-радость прямого удовлетворения и последующего желания пере-удовлетворения. Передача принципов Никаких представлений. Чистая чудо-жизнь. Небесное удовлетворение и желание пере-удовлетворения небесного. Только и остаётся, что готовить своё небесное удовлетворение к осуществлению, наполнению чего-то огромного, за-небесного, больше солнца, встающего из-за гор, больше радостной напаренности в клубах атмосферы извержения. Меньше и меньше чёткости в распластанном море стратегии. Никакой чудо-радости – безотрывная работа и осознавание. Контроль над животным шкодным чудо-зверем.

– Аллё, Оля, это я. Так я звонил сегодня два раза. Она вообще живёт с вами? Спроси у неё, мне просто деньги на дорогу нужны. Спроси у неё просто.

– Мы не кормим собачек, у нас своих хватает.

– У нас всё модно.

– Да. Уё!

– Ладно, я перезвоню. Ладно, давай.

– Я знаю, я знаю, что это в последний раз. Не будешь же ты упрекать в изменениях. Мы подвержены им, ядрёным изменениям.

– Твои мысли, как полузадохшиеся ростки. Вялы и неглубоки.

– Обязательно нужна глубина?

– Мне нужна. Чистотная чудо-радостная жизнь слишком переменчива, веет иллюзиями и прахом.

– Пустые слова.

– Вот именно, что пустые. Пустота как постоянный спутник. И неизбывная боль по проламыванию пустотной стены собственной поверхностности. Тихий парад боли.

– Ой-ё-ёй! Смотри, какие мы нежные!

– И тем не менее. Тоска по идее, способной увлекать её человека спутника, желание свободы. Принимание всего как принципа свободы. Уход, вернее, выход и – желание укоренения.

– Другими словами – поиск дома.

– Да, поиск чего-то неиссякаемого, незыблемого в постоянной переменчивой круговерти. Желание столба.

– «Же-ла-ни-е столба», – а что, звучит.

– Поиск препятствий. Только в борьбе возможно сознание. Только через противодействие познаётся сила. Через жёсткость противо-стояния ты узнаёшь о себе и о мире новое. Победа в войне – новое сознание. Новый охват. Желание витка следующего.

И вот я шёл, шёл; пил и пил и зашёл к Серёге – и пил у него два дня, потом день лежал в лёжку, потом пошёл к Вове, а он говорит: «Ты чего такой восковой?» А я говорю: « , похмелье», – я отходил четыре дня, с трудом передвигаясь по начинающим заосенниваться прозрачным в пыли улицам.

Нужно было встретиться с Вовой. Просто больше некуда было идти. В кармане ещё двадцатка. Я ещё стрельнул «в пользу алкоголиков, тунеядцев, наркоманов» и взял пятьдесят граммов водки и предложил соседу по скамейке.

– Пьют не для того, чтобы напиться, а чтобы пообщаться.

Я спросил его, поскольку тусоваться на улице было невмоготу, может ли он впустить меня к себе на пару часов (пока я дождусь Вову), за что я заплачу ему столько-то рублей (я возьму их у Вовы), он согласился – я немного проспался в его комнате, выпили чаю с сахаром и пошли до Вовы.

Потом я зубами вцепился в этого мальчика, на что он не возражал. Потом я отошёл, проплакался и нашёл работу. Потом предложил ему жить вместе. Он не работает – деньги ему нужны – он не против.

Теперь мы живём вместе.

Елена Михайловна, проживающая на окраине Луги, приняла меня радушно – вынесла мне хлеба и жареную котлету.

Мы разговаривали о войне, которую она всю прошла по передовой, говорили о детях и внуках, она показывала фотографии Наташи и её сестры-близняшки.

Хочется рассказать об этом человеке, но стрела самонаблюдения рвётся в дырку мишени, и мне некогда заниматься кем-то, кроме себя, оборачиваться, раскрывать снова глаза. Так же, как хотелось бы остаться у неё там – всё-таки какое-никакое прибежище, но было уже нельзя, я впечатал неизгладимый след.

Вечером мы поссорились. Она всё просила, чтобы я лёг в её комнате, но затхлый запах при невозможности открыть форточку, поскольку сразу же начинали налетать «эти» – предмет помешательства Е.М. – то ли чёрные шпионы, то ли низвергнутые секретные начальники, причём, с шаманскими, колдунскими полномочиями, они бродили и летали по дому десятками и строили ей всяческие козни, причём, какие именно, она вряд ли смогла бы объяснить – просто они ей мешали жить. Она такой человек – ей необходимо, чтобы ей мешали, чтобы шла война, чтобы развивалась борьба. Внезапно среди ночи она громогласно начинала поносить «их», стыдить и упрекать. Монологи её носят театральный пафос и красивы, но это не предрасполагает к спокойному сну. Поэтому пару дней я нехотя и чертыхаясь соглашался спать рядом с нею, а на третий, выпив литр водки, наотрез отказался.

Когда я уже заснул на диване в прихожей на пару с болонкой Кирюшей, она прибежала и упрекала меня в том, что я мешаю этой Кирюше спать, и заботливо, но чересчур усердно подтыкала одеяло. Я дал фонтанирующий прыжок под потолок и побежал в комнату разбираться. Я орал так, что услышали соседи, и на следующий день слышал разговор в садике перед домом:

– А кто он такой? На еврея похож. Вы смотрели у него документы?

– Ну что вы, это ленинградский человек в нескольких поколениях. Это же наша малая родня. Даже не думайте.

– А-а-а, ну смотрите.

Она действительно оказалась настоящей чекисткой и своих не выдавала, как бы самой не приходилось трудно.

Но вечером мы снова поссорились – она размышляла вслух, сама того не замечая, и эти размышления напрямую касались меня. Были они неудовлетворительны. Тогда я выпил ещё и засел за писание стихов, я снова отказался спать в комнате, где сегодня пропали котята из коробки, и бабушка надсадно ныла и нюнила, причитая, нараспев, вкладывая всю душу в это занимательное занятие. Дышать становилось всё более нечем. Мы договорились, что я завтра покину её, помещение и т.д.

Но этих четырёх дней мне хватило, чтобы разлетевшаяся голова снова встала на место, чтобы увидеть вновь свою чистоту на дне глубокой воды, чтобы опять ощутить спокойствие в жизни и чтобы снова понять, что нет ничего, с чем стоило бы бороться, кроме собственных цепей, вернее, за собственные цепи. Я приехал в город и снова воровал, крутился, крутился, и всё вокруг крутилось, и я понимал, что какая бы дорога ни была, уже не то время, чтобы её выбирать, какая бы она ни была, её нужно пройти до конца. Раз суждено бомжевать, значит, нужно крепиться.

И я крепился.

Потому что она (оно) уходит, как вода. Жизнь меняется. Демонстрирует тебе разно-цветность своего платья. Ты пестришь, не в силах согласиться с тем, что прошло, ты окунаешься в следующую жизнь. Пора заканчивать. Жизнь и её описание – не одно и то же. Я прошёл ту дорогу, насколько смог, обнаружив, вполне возможно, не последнее дно Абсолютной Свободы. Оно (она) требует всё-таки ответственности и даже проверяет тебя на правильность. Я рад, что выдержал, но всё равно это не моя заслуга. Заслуга в заслуге, жизнь в жизни, ощущение Бога в понимании Бога. Я допишу завтра. И снова буду хватать эту (или другую) жизнь, как рыба ртом. Но желание столба, укоренённости светится всё дальше и глубже и желает необходимой честности и души. Заповедник.

Та женщина была очень добра ко мне – ей трудно было ходить – она давала мне денег, чтобы я купил «чего-нибудь поесть» и не спрашивала сдачу. Таким образом, я пил каждый день – она не замечала.

Она носила деньги в поясном ремне. На одном из пальцев сиял витой камень. Она подарила мне женские растянутые спортивные штаны, закрывающиеся по бокам на кнопки, испачканные шерстью Кирюши – потому что плохо видела и доказывала мне: какие же они женские, если даже Ларочка их носила!

Она рассказывала мне про извращенческие пытки немцев, разрезавших женщинам животы и отрезавшие груди и заставлявших их в таком виде идти по прямой линии, прочерченной кровавой дорожкой предшественницы, и пирующих местный самогон под бюргерские аккордеоны по другую сторону этой страшной черты. Естественно, признавалась Е.М., что после увиденного никакой пощады к немецкой масти не было.

Наша страна всё равно остаётся самой образованной страной.

Но ей нужна была власть, власть над событиями – как и каждому из нас в подоплёке. Мне было ничего не нужно, кроме как обретение себя. Потом, снова и снова буду понимать и вновь забывать, что это мираж зависшего в определённой точке Солнца, что это не существенно, и буду вновь болеть тем желанием суще-ственности.

Я хотел Абсолютной Свободы. Я её получил. Странно, хочешь, как лучше, а получаешь то, что загадывал. Получаешь раз-украшенную, то есть развенчанную Реальность. Кто, куда и зачем, ты уже не спрашиваешь, и это, конечно, полная ерунда, ты получаешь только то, о чём просил, и сомневаться здесь не о чем. Только вот ты думал, представлял, что выглядеть всё будет иначе. А оказалась полнейшая и беспрерывная тишина фантазии. Но ты продолжаешь мечтать о ней, о судьбе, о Высшей Власти. Получаешь именно то, о чём просил. Зачем отнекиваться и жаловаться – все описания подходят, все слова вставлены в единый двоичный рельс языкового пути. Между делом, ты отдыхаешь и куришь под Солнцем.

И я перечитываю начало этой басни. А это начало мне совершенно не нравится, хотя всё правильно.

Но завтра. Завтра всё будет по-другому. Завтра и день будет другой, и его освещение, и его проживание. Но как же быть с желанием, постоянным желанием не-обусловленной святости – столпа животворящего, духа вездесущего, знающего всё, и когда всё-таки можно здесь будет говорить о чём-нибудь, о малейшем предмете с уверенностью?

– Теперь я всегда буду помнить о тебе, Свобода – такой, какой ты предстала мне этим летом.

Пыльные крылья, беспрестанный запах пота. Она не даётся просто. Она только рождается, живёт и умирает. И светится. И светит.

Возможно ли соединение световых лучей с беспрестанной внутренней тягой к

Неопровержимому Свету

?

И дело даже не в этом. Состоятельность заключена в состоятельности света.

Ты должен быть готов к изменениям.

Спасибо.

Эпилог

Вопрос:

1. Что для тебя жизнь?

2. Что для тебя деньги?

3. Что такое смысл?

Андрей:

1. Жизнь для меня наслаждение и страдание.

2. Ничто.

3. Определённое знание.

Дима:

1. Бесконечная борьба переходит в боль.

2. Всё.

3. Косто-мысл (?)

Рашид:

1. Всё.

2. Время.

3. Определение.

Конец.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я