сегодня: 26/02/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 30/05/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Раб

Женя Крейн И. Зингер (30/05/07)

От редакции: Переведённый роман ищет своего издателя

Главы из романа

Перевод Жени Крейн

V

– Что нового в твоей семье? – поинтересовался Яков.

Ванда очнулась от своего забытья.

– Что может быть нового? Отец работает, рубит деревья в лесу и притаскивает их домой. Он так слаб, что брёвна почти валят его на землю. Он хочет перестроить нашу избу или Бог знает ещё что. В его-то возрасте! К вечеру он так устаёт, что ему не хватает сил даже на то, чтобы проглотить свою еду, и он валится на постель словно ему отрезали ноги. Недолго ему осталось жить.

Яков нахмурил брови.

– Так нельзя говорить.

– Это правда.

– Никому не дано понять небесных законов.

– Может и нет, но когда у тебя кончаются силы, ты умираешь. Я могу отличить тех, кто вскоре умрёт – и не только старых и больных, но и молодых и здоровых тоже. Стоит мне один раз взглянуть – и всё становится ясно. Временами я ничего не решаюсь говорить, потому что не хочу, чтобы меня принимали за ведьму. И всё-таки – я знаю. В матери нет никаких перемен; она немного прядёт, немного стряпает и притворяется больной. Антека мы видим только по воскресеньям, да и то не всегда. Мариша на сносях, ей уже скоро рожать. Бася ленива. Мать называет её лентяйкой, ленивой кошкой. Но стоит ей пойти на танцы или на вечеринку, и она оживляется. Войцех становится всё безумней.

– А как хлеб? Хорош урожай?

– Когда это было, чтоб урожай был хорош? – ответила Ванда. – В долине можно разбогатеть, там земля черна, а здесь сплошные камни. Между двумя колосьями может проехать телега, запряжённая быками. У нас есть ещё немного ржи с прошлого года, но в большинстве крестьянских домов уже давно голодают, сосут лапу. Небольшие участки хорошей земли, которая всё же есть и здесь, принадлежат графу. Да так или иначе Загаек всё крадёт.

– А разве граф никогда сюда не приезжает?

– Почти никогда. Он живёт в другой стране и знать не знает, что ему принадлежит эта деревня. Лет шесть назад посреди лета эти господа целой братией свалились нам на голову – вот как сейчас, перед самым сбором урожая. У них появилась идея поохотиться с собаками и скакать по полям туда-сюда на своих лошадях. Их слуги хватали крестьянских телят, кур, козлов и даже кроликов. Загаек ползал за ними, целуя их всех в задницы. О, этот господин достаточно высокомерен с нами, но как только ему случится встретиться с кем-нибудь из города, как он становится льстецом и лизоблюдом. После того, как они уехали, не осталось ничего кроме вытоптанной земли – сплошной пустоши. Крестьяне голодали той зимой, дети желтели и умирали.

– Неужели никто не смог им объяснить?

– Дворянам? Они всегда пьяные. Мужики целовали им ноги, а вся благодарность, которую мы получили – это несколько ударов плёткой. Девушек насиловали, и они возвращались домой в окровавленных сарафанах и с болью в душе. Девять месяцев спустя они разрешались байстрюками.

– Среди евреев нет таких разбойников.

– Нет? А что делает еврейское дворянство?

– У евреев нет дворянства.

– А те, кто владеет землёй?

– У евреев нет земли. Когда у них была своя страна, они сами обрабатывали землю. У них были виноградники и оливковые сады. Но здесь, в Польше, они живут торговлей и ремеслом.

– Почему все так? Нам плохо, но если много и тяжело работаешь и у тебя хорошая работящая жена – тебе, по крайней мере, будет что-то принадлежать. Стах был сильным, но ленивым. Ему надо было быть Басиным мужем, а не моим. Он всё откладывал на потом. Скосит сено и оставит его лежать в поле пока его дождь не вымочит. Всё, чем ему хотелось заниматься – это сидеть на постоялом дворе и болтать. А дело-то было в том, что его время пришло. В нашу первую брачную ночь мне приснилось, что он мёртвый и лицо у него чёрное, как горшок. Никому я об этом не сказала, но знала, что долго он не протянет. День, когда это случилось, был ясным и солнечным. Неожиданно ударила молния, и в наше окно влетел огненный шар. Он катился, как огненное яблоко – в поисках Стаха. Его не было в избе, но молния покатилась в амбар и нашла его. Когда я к нему подбежала, лицо его уже обуглилось, как сажа.

– Разве тебе никогда не снится что-нибудь хорошее?

– Да, я рассказывала тебе. Я предвидела – знала наперёд, что ты придёшь к нам. Но мне это не снилось, я тогда не спала. Мать жарила ржаные лепёшки, а отец зарезал курицу, которая умирала от голода, потому что у неё был нарост на клюве. Я полила лепёшки отваром и заглянула в миску, в которой плавали большие кольца жира. Из миски поднялся пар, и я увидела тебя – так же ясно, как я вижу тебя сейчас.

– Откуда у тебя такой дар?

– Я не знаю. Но я всегда знала, что мы суждены друг другу. Когда отец привёл тебя домой с ярмарки, моё сердце стало стучать как молот. На тебе не было рубахи, и я отдала тебе одну из рубашек Стаха. Васек и я должны были быть помолвлены, но когда я увидела тебя, его образ изгладился из моего сердца. С тех самых пор Марила надо мной смеётся. Васек упал ей в руки, как созревший плод. Недавно я встретила его на свадьбе – он был пьян. Увидев меня, он заплакал и стал говорить со мной как прежде. Марила была вне себя. Но я не хочу его, Яков.

– Ванда, ты должна выбросить из головы подобные мысли.

– Почему, Яков, почему?

– Я уже объяснял тебе почему.

– Я никак не пойму тебя, Яков.

– Твоя вера – не моя вера.

– Разве я не говорила тебе, что готова поменять мою веру.

– Нельзя причислять себя к моей вере, если ты не веришь в Бога и в Его Тору – и делать этого всего лишь потому, что желаешь мужчину. Этого недостаточно.

– Я верю в то, во что веришь ты.

– Где бы мы стали жить? Если христианин становится евреем, его сжигают на столбе.

– Где-нибудь есть такое место.

– Возможно, у турков.

– Хорошо, давай убежим.

– Я не знаю гор.

– Я знаю.

– Страна турков очень далеко отсюда. Нас схватят по дороге туда.

Они опять замолчали. Лицо Ванды полностью скрывали тени. Издали донёсся напев пастуха, приглушённый и тоскливый, как если бы певец пытался передать всю безисходность положения Ванды и Якова и оплакивал жестокость их судьбы. Подул лёгкий ветерок, и шуршание ветвей смешалось с шумом горного потока, пробирающегося меж камнями.

– Иди ко мне, – сказала Ванда, и её слова были полумольбой-полутребованием, – Мне нужно быть с тобой.

– Нет. Я не могу. Это запрещено.

2

I

Дорога вниз была тяжелее, чем путь наверх, в гору. Теперь Ванду обременяли два кувшина, доверху наполненные молоком, а на сердце у неё была тяжесть. Но, подгоняемая чувством страха, она почти бежала вниз по горным склонам. Тропа вела её через высокие травы, сквозь кустарник, перелесок, густые леса; из чащи доносились шорохи и странный шелест. Ванда знала, что повсюду за пределами её дома обитали враждебные бесы и насмешливые духи. Они всегда были готовы напакостить и могли гадко подшутить над ней. Подкинут ли камень на тропинку или же спутают волосы, заплетут колтуны в косы; а то еще бесы зачастую виснут на кувшинах и делают их ещё более тяжёлыми. А порой могут изгадить молоко своим бесовским помётом. Несчесть было злых духов в деревне и в окрестных горах. В каждом доме за печью обитал свой домовой. Дороги кишели оборотнями и троллями, и каждая нечисть обладала своим особым коварством. Заухал филин. Лягушки квакали человеческими голосами. Бес Кобальт, говорящий животом, шлялся где-то по соседству. Ванда слышала его тяжёлое дыхание, подобное предсмертному хрипу. Однако страх не мог заглушить в ней любовную тоску и боль. То, что еврейский пленник отвергал её, только усиливало в ней желание. Она готова была покинуть свою деревню, родителей, готова была следовать за Яковом голой и босой, с пустыми руками. Много раз она говорила себе, что глупа если так страдает по нему. Кем был этот человек? Если бы она хотела, то могла сделать так, чтобы его убил кто-нибудь из деревенских парней, и никто бы по нему не плакал. Но какая польза от убийства, если любишь свою жертву? От боли у неё сжалось горло – она задыхалась. Лицо её горело, как будто её отхлестали по щекам. Её всегда преследовали мужчины, даже собственный брат, даже тот пострел, что пасёт гусей. Яков был сильнее их духом.

«Колдун! – говорила себе Ванда. – Он заворожил меня.»

Но где он спрятал свой колдовской амулет? Завязал его в узел у неё на платье? Привязал к кистям её шали? Может быть, он запрятан в прядях её волос. Она искала повсюду, но ничего не находила. Не стоит ли ей пойти к старой Мациохе, деревенской колдунье? Но это ненормальная, дикая баба, она выбалтывает все секреты. Нет, Мациохе доверять нельзя. Ванда так задумалась, что не заметила, как спустилась с горы. Еще немного, и она уже у самого её подножия, рядом с отцовским домом. Изба была не намного лучше ветхой лачуги – с её обвалившимися балками, поросшими мхом, с птичьими гнёздами под крышей. В доме было всего два окна: одно – затянутое бычьим пузырём, другое – просто дымовое отверстие в стене, чтобы дым от очага мог выходить наружу. Летом Ян Бжик не позволял жечь лучину, не разрешал никакого освещения; но зимними вечерами в черепке горел фитиль или зажигалась лучина. Ванда вошла в дом, и хотя внутри было темно, её глаза различали всё вокруг так же ясно, как днём.

Отец лежал на кровати. Он был босой, в драной одежде. Раздевался он редко. Ванда не знала, спит ли он или просто отдыхает. Её мать и сестра Бася плели верёвку из соломы. Кровать, на которой лежал Ян Бжик, была единственной в избе – вся семья спала на ней, включая Ванду. Много лет назад, когда брат её Антек был ещё неженат, прежде чем заснуть, Ян Бжик обычно совокуплялся с женой, и детям было чем поразвлечься. Но Антек более не жил дома, да и муж с женой стали слишком старыми для подобных забав. Все ждали, что Ян Бжик вскоре умрёт. Антек, которому нетерпелось начать хозяйничать в доме, появлялся каждые несколько дней с бесстыдным: «Ну, что, жив ещё старик?»

«Да жив пока,» – отвечала его мать. Она тоже хотела избавиться от этого наказания. Ян Бжик не стоил хлеба, который ел. Он стал слабым, мрачным, раздражительным. Весь день у него была отрыжка. Как бобёр – он продолжал собирать древесину, но тонкие, кривые брёвна, которые он приносил домой, хороши были лишь на растопку.

Они почти не разговаривали друг с другом в этой избе. У старухи был зуб на Ванду за то, что та не выходит во второй раз замуж. Муж Баси, Войцех, ушёл жить к своим родителям; со времени свадьбы он ходил подавленный и угрюмый. Бася уже родила троих детей: одного от мужа и двоих байстрюков; все они умерли. Ян Бжик и его жена тоже похоронили двоих сыновей – крепких, как два дуба, парней. Семья погрузилась в горечь и уныние. Молчаливая вражда подтачивала этот дом; взаимная ненависть была подобна каше в горшке, помаленьку вскипающей и булькающей на печи.

Ванда не сказала никому из них ни слова. Она перелила молоко из кувшинов в горшки. Половина того, что давали коровы, шло управляющему Загаеку; ему также принадлежала деревенская маслобойня, где делали сыр. Оставшееся молоко пойдёт на завтра, на приготовление пищи. Бжики будут есть хлеб и запивать его молоком. По сравнению с окружающими, их семья жила хорошо. В амбаре позади дома стояло два мешка – один с рожью и один с пшеницей, а ещё у них была ручная мельница, с помощью которой мололи зерно. Поля Бжиков, в отличие от большинства крестьянских семей, на протяжении многих лет были постепенно расчищены от камней, а камни использованы на постройку ограды. Но не хлебом единым жив человек. Ян Бжик продолжал скорбеть по своим умершим сыновьям. Он не переносил Антека и свою невестку Маришу. Басю он невзлюбил за глупость и бесстыдство. Единственным человеком, кого он любил – была Ванда, но и она вдовела уже многие годы и не приносила ему радости. Антек, Бася и старуха сговорились между собой и имели от неё секреты, как будто она была им чужой. Но хозяйство вела Ванда, и Ян даже советовался с ней, когда нужно было сажать и убирать хлеб. У неё был мужской ум. Тому, что она говорила, можно было верить.

Смерть Стаха принесла ей одни унижения. Ей пришлось вернуться в дом родителей и спать вместе с ними и Басей в одной кровати. Она теперь часто ночевала в стогу сена или в амбаре, хотя там было полно крыс и мышей. Эту ночь она решила провести в амбаре, где хранился хлеб. В избе стояла невыносимая вонь. Её родные вели себя как животные. Никому из них не приходило в голову, что ручей, который протекал перед домом, можно было использовать для мытья. Это был тот же ручей, что протекал рядом с хлевом, где жил Яков.

Ванда взяла свою подушку, набитую сеном с соломой, и пошла к двери.

– Будешь спать в амбаре? – спросила её мать.

– Да, в амбаре.

– А завтра вернёшься обратно с отгрызанным носом.

– Лучше, чтобы откусили нос, чем душу.

Нередко Ванду поражали её собственные слова, слетавшие с её губ. Порой в них была глубина и острота, подобающие речи епископа. Бася и мать лишь в изумлении глазели на неё. Ян Бжик зашевелился и что-то пробормотал. Он любил похвастаться тем, что Ванда похожа на него и унаследовала его голову. Но что стоил ум, если у тебя не было везенья?

(Продолжение следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я