сегодня: 25/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 10/05/2007

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Литература и наказание

Сергей Малашенок (10/05/07)

Зло гораздо быстрее, и контрастней проявляет сущность человека, чем добро. Добро требует времени и средств. Зло менее прихотливо. Добро к тому же все время обвиняют в том, что оно стремится к той же цели, что и зло, ничем при этом не рискуя. Зло же готово поставить на карту все. «Преступление и наказание» – одна из самых безумных, темных, и туманных великих книг человечества (иначе ее не было бы в школьной программе). Не это ли обстоятельство подтолкнуло некоторых психоаналитиков рассматривать Раскольникова как своего пациента? Разве не психоанализ, разлагая человека на множители, и обнаруживая с легкостью все подземные корни сего уравнения, не устает повторять (на всякий случай), что психика людская вещь все еще слишком темная, неясная, непонятная, и туманная. Такая вот уж наука. Итак, психоаналитики видят в Раскольникове типичного семейного невротика, «когда конфликт разворачивается не между Я и миром, а между семьей и миром». Кажется, это на поверхности. За Раскольниковым мать и сестра. Мать считает Родю великим человеком, и свято верит в его гениальную будущность. Она, то есть, воплощает в себе психоаналитическую женщину вообще, одержимую фантазмом мужчины, как абсолютного означающего. «Честолюбие матери, не уравновешенное скептицизмом отца...» Раскольников это «влечение» матери, которому он сам же и подвержен в еще большей степени. То есть, он отчасти есть своя собственная мать, и в этом его проблема. Решением которой было бы отождествление себя с отцом, при достижении «эдиповой стадии».

Далее, после десятка страниц повторений, в сущности, всего нескольких слов («фантазм», «влечение», «мать», «Я», «невроз», «эдипова стадия»), психоанализ приходит к своим выводам. Раскольников – ничтожество. Обыкновенный невротик, после убийства, цепляющийся за... фантазм из последних сил, впадающий то в депрессию, то в агрессию, пока, наконец, не встречает в лице следователя некий суррогат отца, который и переструктурирует рационалистический, античувственный фантазм, навязанный матерью в нормальное либидо. Таки полюбил, наконец, Соню, как нормальный мужик, снискав себе одобрение не только психоаналитиков, но и каторжных коллег-убийц, о чем, собственно, в эпилоге и повествуется.

С такой несколько идиотской версией героя спорят однако в романе же два непревзойденных знатока именно «реальности», от имени которой и выступают всегда психоаналитики, психологи, психиатры, на всякий случай оговариваясь насчет остаточной туманности и запутанности конструкции личности. Эти два знатока – Порфирий и Свидригайлов. Они не считают Раскольников ни ничтожеством, ни жертвой-функцией семейного фантазма. Впрочем, читателю-непсихиатру и самому понятно, что Раскольников при всей его жизненности – ходячий семинар по философии эпохи «смерти Бога», предтеча декаданса, ницшеанства, экзистенциализма, который одновременно больше всех этих идейных явлений, обозначающих наступление нового времени. Какая уж тут матушка с ее фантазиями. На эту тему, тему одной из первых в европейской культуре попыток нового взгляда в романе на мораль и свободу написано уже слишком много, и нет никакого смысла повторять сии зады. Разве что еще раз подчеркнуть близость Раскольникова не столько сверхчеловеку, скажем, Ницше, сколько маленьким людям Пушкина и Гоголя, и самого, но более раннего Достоевского. Раскольников становится ближе, когда понимаешь его бунт, как бунт против Макара Девушкина в себе, или против тех кто льет слезы над Макаром Девушкиным. Но это все нюансы и детали, а в школе так и учат, что в основе бунта – отвращение к насилию морали. Бунт не удался, мораль нужна, человек – не вошь. В общем, сеанс черной магии с полным его разоблачением.

Но вернемся к Порфирию и Свидригайлову. Они, в отличие от психиатров, трактующих Раскольникова как жалкую и ничтожную личность, не отказывают Раскольникову в уважении. И признают его редкую незаурядность. Вот еще несколько школьных цитат. Свидригайлов признает, что брат Дунечки «многое снести может», и «многое сознавать может», то есть несоизмеримо больше, чем люди «обыкновенные». Порфирий прямо говорит Раскольникову, что он «страшный боец», и герой, так как способен смеяться в лицо вырезающим ему кишки, правда, только за веру во что-нибудь. Но ведь большинство не способны смеяться ни за веру, ни просто, по произволу собственного достоинства и над гораздо менее неприятными обстоятельствами. Порфирий же, чуть ли ни слово в слово цитирует отповедь Татьяны Онегину, он говорит Раскольникову: «С вашим сердцем и умом...» Убийце. Ибо объективен.

Третий адвокат Раскольникова несколько иного плана. Это Соня. Ее любовь, это совсем не женская любовь, сила хоть и страшная, но совершенно бессмысленная. Любовь Сони интересна для Раскольникова тем, что... Соня верит. Для него, неверующего, дружба с верующей проституткой – достаточная замена Бога. Если Соня есть, то не все дозволено, а это счастье, это смысл существования, и свобода, как осознанная необходимость. Здесь просматривается некая правда. Большая правда.

И вот заметьте. Все эти события. Сами факты глубоко символического общения Раскольникова с Порфирием, Свидригайловым и Соней происходят после убийства, и возможны только после убийства. И ум, и душу, и великое сердце, и глубокое понимание, и скрытый героизм, и мужество Порфирий, Свидригайлорв и Соня обнаруживают уже в Раскольникове-убийце. Вопрос. Существовал ли бы он для них вообще, не соверши он своего фантастического злодейства? Очевидно, нет. Ни в коей мере не существовал бы. Он остался бы человеком подполья. Того петербургского подполья, которое и по сей день знакомо огромному числу жителей этого города, но которое есть частный и особенный случай великого русского подполья вообще.

В романе, такова его логика, преступление Раскольникова не было ни ошибкой, ни катастрофой. Другого, менее отвратительного, жестокого и мучительного пути к тому, чтобы «стать солнцем» (по выражению Порфирия) – у Раскольникова не было. Жертвы бесчисленны, но и через них переступлено с неизбежным правом. Нет другого пути.

То есть, как может кто-то догадался, я вижу в истории Раскольникова, в романе Достоевского не историю семейного невроза, а еще и закодированную в нем драму и судьбу художника, искусства вообще. Оно, искусство может, конечно, терпеливо и смиренно нести себя миру через «добро», оставляя при этом и великое сердце, и великое мужество в подполье, и утешаясь тем, что добро оно и есть добро, вещь хоть кому-нибудь, пусть немного, но полезная. Большой художник, или, грубо говоря, настоящий – идет обычно путем Раскольникова в искусстве. Идет на все риски, с топором, и обыкновенно гибнет ни заполучив своей Сони, ни удостоившись хоть сквозь зубы вынужденной похвалы какого-нибудь литературного Свидригайлова.

А впрочем, в литературе, как и везде, царствуют лужины и лебезятниковы, эти моцарты самих себя, короли на час, но это их час. Возможно, за отсутствием настоящих, как говорится, буйных.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я